Энн из Зеленых Мезонинов - Люси Мод Монтгомери

завтра пикник! – воскликнула Энн. – Вы ведь отпустите меня? Всего на полденёчка? А потом я с радостью просижу взаперти столько, сколько вы пожелаете. Но я просто обязана пойти на пикник.

– Никакого пикника, пока ты не признаешься.

– Но Марилла! – ахнула Энн.

Однако Марилла уже вышла, хлопнув дверью.

Утро среды выдалось настолько ясным и солнечным, будто сама природа готовилась к пикнику. Птицы выводили свои трели, белые лилии в саду источали сладкий аромат, а лёгкий ветерок подхватывал и разносил его по всем комнатам и уголкам дома, словно незримое благословение. Берёзы в лощине весело качали ветвями, будто ожидая привычного утреннего приветствия Энн. Однако её у окна не было. Когда Марилла принесла ей завтрак, девочка чинно сидела на кровати, бледная, но решительная, со сжатыми губами и горящими глазами.

– Марилла, я хочу признаться.

– А! – Марилла поставила поднос. Её метод снова сработал, но радости эта победа не принесла. – Я тебя внимательно слушаю.

– Я взяла аметистовую брошь, – начала Энн, словно рассказывая заученный урок. – Всё было так, как вы сказали. Сначала я не хотела её брать. Но она выглядела так красиво, что, когда я приколола её к платью, я не смогла противостоять соблазну. Я представила, как увлекательно будет пойти с ней в Рощу Праздных Грёз и вообразить себя леди Корделией Фицджеральд. Мы с Дианой делаем ожерелья из ягод шиповника, но разве может шиповник сравниться с аметистами? Поэтому я взяла брошь. Я думала, что верну её на место до вашего прихода. Я нарочно пошла длинным путём, чтобы растянуть удовольствие. Когда я проходила по мосту через Озеро Сверкающих Вод, я сняла брошь, чтобы ещё раз на неё посмотреть. Ах, как она сверкала на солнце! А потом, когда я наклонилась над мостом, она выскользнула у меня из рук, ну… и… и полетела вниз, вся переливаясь лиловыми искрами. И она навеки исчезла в глубинах Озера Сверкающих Вод. Вот моё признание.

Марилла почувствовала, как в её сердце вновь закипает гнев. Эта девчонка взяла и потеряла её драгоценную аметистовую брошь, а теперь спокойно, без тени раскаяния, излагает все эти подробности.

– Энн, это ужасно, – сказала она, сдерживаясь изо всех сил. – Ты самый несносный ребёнок на свете.

– Пожалуй, что так, – невозмутимо согласилась Энн. – И я знаю, что меня нужно наказать. Это ваш долг. Не могли бы вы как можно скорее к этому приступить, чтобы я отправилась на пикник с чистой совестью?

– Пикник! Вот ещё! Энн Ширли, ты не пойдёшь ни на какой пикник. Это и будет твоё наказание. Хотя заслуживаешь ты куда более сурового!

– Не пойду на пикник! – Энн вскочила и вцепилась в руку Мариллы. – Марилла, но вы же обещали! Я должна пойти на пикник! Ради этого я и призналась. Накажите меня как угодно, но только не так. Умоляю, пожалуйста, пустите меня! Подумайте о мороженом! А вдруг у меня больше не будет случая его попробовать!

Марилла с каменным лицом высвободилась из цепких пальцев.

– Довольно. Ты не пойдёшь на пикник, и всё тут. Ни слова больше.

Энн поняла, что Марилла останется непреклонна. Она заломила руки, пронзительно вскрикнула и бросилась на кровать, рыдая от разочарования и корчась в безудержном порыве отчаяния.

– Ну и ну! – воскликнула Марилла, поспешно выходя из комнаты. – Кажется, эта девочка не в себе. Ни один здравомыслящий ребёнок так бы себя не повёл. Либо же она совершенно испорченная. Ох, выходит, Рэйчел с самого начала была права. Но раз уж я взялась за неё, то буду нести свой крест до конца.

Какое это было угрюмое утро! Марилла яростно выполнила всю работу по дому и, когда других занятий не осталось, даже выскребла пол на веранде и полки в сарае. Те и так были чистыми, но Марилле нужно было отвести душу. Покончив с сараем, она пошла мести двор.

Когда обед был готов, она подошла к лестнице и позвала Энн. Из-за перил показалось несчастное заплаканное лицо.

– Энн, иди обедать.

– Я не хочу обедать, – всхлипывая, сказала Энн. – Я ничего не смогу съесть. Моё сердце разбито. Однажды вам станет совестно за то, что вы мне его разбили, но я вас прощаю. И когда настанет этот день, помните, что я вас простила. Но, пожалуйста, не просите меня есть, особенно варёную свинину с овощами. Это жутко неромантично.

Рассерженная Марилла вернулась в кухню и излила свои горести Мэттью, который, разрываясь между чувством справедливости и запретным сочувствием к Энн, чувствовал себя совершенно несчастным.

– Ну, ей, конечно, не следовало брать брошку и обманывать тебя, – признал он, печально разглядывая свою тарелку с неромантичными свининой и овощами, словно и он, подобно Энн, считал эту еду неподходящей для душевных потрясений. – Но ведь она такой ребёнок… такой занимательный ребёнок. Не кажется ли тебе, что это слишком суровое наказание – не пускать её на пикник, если уж она так об этом мечтает?

– Мэттью Катберт, ты меня просто поражаешь. По-моему, я и так к ней очень снисходительна. И она, кажется, вовсе не осознаёт, сколь дурно поступила, – вот что тревожит меня более всего. Будь её раскаяние искренним, беда была бы не так страшна. Но ты, похоже, тоже этого не осознаёшь и всё время ищешь ей оправданий.

– Ну она же совсем ребёнок, – вяло повторил Мэттью. – И следует проявить к ней снисхождение: её ведь никто никогда не воспитывал.

– Вот я её и воспитаю, – резко ответила Марилла.

Этот ответ хоть и не убедил Мэттью, но заставил его замолчать. Обед прошёл в гнетущей тишине. В хорошем настроении пребывал лишь Джерри Бюот, их наёмный работник, и Марилла восприняла его бодрость как личное оскорбление.

Перемыв всю посуду, замесив тесто для хлеба и накормив кур, Марилла вдруг вспомнила, что в понедельник заметила небольшую прореху на своей любимой чёрной шали, когда ходила в ней в благотворительное общество, и решила её починить.

Шаль хранилась в коробке на дне сундука. Когда Марилла достала её, солнечный свет, пробивавшийся сквозь густую завесу виноградных лоз за окном, упал на что-то, запутавшееся в шали, – это что-то сверкало и переливалось лиловыми бликами. Марилла с громким вздохом ухватилась за этот предмет. То была аметистовая брошь, зацепившаяся застёжкой за ниточку.

– Что же это такое? – растерянно промолвила Марилла. – Что всё это значит? Вот же моя брошь, целая и невредимая, а я-то думала, что она навсегда пропала на дне пруда Барри. Что же эта девчонка мне наговорила, якобы она её взяла и потеряла? Не иначе Зелёные Мезонины заколдованы. Теперь-то я припоминаю: в понедельник, снимая шаль, я на минуту положила её на комод. Видимо, брошь