Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

на площади Сан-Бабила, напротив церкви и по соседству с универмагом Zara. Она принадлежала богатой синьоре, которая после смерти мужа переехала на загородную виллу и выставила ее на продажу. Меня подкупила терраса, в центре Милана это было необычно, с нее открывался вид на черепичные крыши, а в особенно ясную погоду вдали можно было разглядеть контуры Альп, хотя это случалось нечасто, над Миланом все время висела легкая, смывающая контуры далеких объектов, дымка. Торг был недолгим, и уже через неделю я переехал сюда из гостиницы. Из мебели синьора оставила только кровать, письменный стол – бюро конца девятнадцатого века, а еще алебастровую скульптуру того же периода – две девочки, одна, уснувшая на скамейке, и другая, гладящая ее – то ли сестру, то ли подругу. Я помню первую ночь после переезда, в отсутствие мебели эхо усиливало звуки, я купил в соседней энотеке бутылку кьянти, сидел перед бюро и смотрел на алебастровых девочек, отпивая глоток за глотком, пока бутылка не закончилась. Хотелось еще, но было поздно, Милан это не Москва, энотека и супермаркеты уже были закрыты, я достал свой новый компьютер, по IP-адресу которого меня никто не смог бы определить, и отправил мейл Марине. Она уже писала мне, прочитав, по-видимому, новости, я ей ответил в телеграфном стиле, боясь, что меня засекут: «I am out of Russia – all good»[44], но это было уже десять дней назад. Меня словно прорвало в тот вечер, не хватало вина, я писал Марине о Милане, о его дворах, о квартире, террасе и церкви, о том, что Франческо стал похож на косоглазого Винни Пуха, и пальцы как бы сами собой напечатали: «It’s a way too big for me, maybe you would like to come over – you can stay as long as you want»[45]. Перечитал, удалил, снова написал – и отправил.

Дни потянулись в приятных хлопотах и разных заботах, я покупал мебель, таскался по антикварным рынкам, мне хотелось, чтобы в квартире были вещи, повествующие о ее прошлом. Привезли и установили над камином огромную плазму, я пощелкал каналами, убедился, что работает, и выключил. Смотреть не хотелось. Телевизор возвращал меня в мир, в который я плохо вписывался. Марина не отвечала… Сначала я ждал, потом перестал… Но ощущение, что она когда-нибудь ответит, не покидало.

По вечерам я стал захаживать в церковь. Долго стоял в углу или сидел на дальней скамейке, ожидая окончания службы и закрытия. Церковь притягивала меня, тепло, исходящее от колонн и от мозаики с Христом, напоминало мне о потрескивании поленьев в печи вьюжной зимней ночью – здесь находиться можно было вечно. Как-то раз я задремал в этом тепле уходящего вечера и проснулся оттого, что меня кто-то тряс. Открыв глаза, я увидел перед собой огромную фигуру в черной рясе, человек-гора с массивной бритой головой на широких плечах, похожий скорее на русского, а не на итальянца, вцепился мне в плечо сильными пальцами.

– Stiamo in chiusura, – сказал он. – La vedo spesso qui ultimamente. Chi è Lei?[46]

Никогда еще этот вопрос не ставил меня так сильно в тупик.

– Sono russo, – пробормотал я наконец. – Abito qui vicino[47].

– Ах, русский! – лицо священника расплылось в улыбке, и он стал похож на добродушного медведя. – Я три года жил в России, заведовал школой салезианцев Дона Боско. Это в Гатчине. Вы знаете, где Гатчина?

– Я из Петербурга, – кивнул я. – Конечно знаю.

– Падре Алессандро, – представился он. – Хотите, я покажу вам церковь?

Он долго водил меня по церкви, мы спускались в крипту, где под стеклом виднелись остатки фундамента четвертого века, потом прошли за алтарь и за хоры в прямоугольный обрамленный портиком сад. Закатное солнце отбрасывало длинные тени от колонн, и воздух был пропитан уютными наступающими сумерками и печалью.

Падре Алессандро рассказывал мне о своей службе в Гатчине. Он служил там в начале девяностых и не остался в стороне от вихря той смутной эпохи. Задуманная как миссия для детей из неблагополучных семей, школа оказалась сразу вовлечена в водоворот событий: ее призывали предать анафеме православные священники, не выделяли требуемой части финансирования местные власти, ее пытались ограбить мелкие бандиты, пыл которых при виде фигуры падре Алессандро сразу ослабевал (в молодости падре Алессандро был сильнее и задорнее), бандиты же покрупнее приезжали к нему на черных «мерседесах» креститься. Падре Алессандро сначала их увещевал, предлагал изучить все каноны религии, с тем чтобы это был осознанный выбор, пока один вор в законе не просипел ему прокуренным голосом: «Слышь, ты, падре или как там тебя? Ты мне феню-то не бодяжь. Моя жизнь такая: сегодня есть, завтра нет. Нет у меня времени на твои каноны. Или крестишь, или пургу не гони». Падре Алессандро вздохнул, вспомнил слова апостола Павла, что нет во Христе ни эллина, ни иудея, и Христа тоже вспомнил, как тот принимал «нищих духом» и прочий сброд, и совершил обряд крещения. Но такие случаи все-таки были исключением, школа салезианцев существовала как бельмо на глазу у делающейся все более православной страны, так что через три года ей окончательно обрезали финансирование, эксперимент признали неудачным, а падре Алессандро вернули в Милан.

– Я рад, что вам нравится наша церковь, – сказал он на прощанье. – Заходите к нам чаще.

В тот вечер я открыл компьютер и вздрогнул, увидев мейл от Марины. Некоторое время думал, открывать его или нет, потом открыл. Записка была короткой – Марина предлагала созвониться по WhatsApp. «Почему не по FaceTime? – написал я. – Посмотрели бы друг на друга». – «Я не люблю FaceTime, – объявила Марина в ответ. Вообще не люблю видеосвязь. Хочешь, можем по обычному телефону». Договорились на WhatsApp.

Я слушал мелодию ее звонкого голоса, и вспоминалась строчка полузабытого блоковского стихотворения нашей давней юности: «Так пел ее голос, летящий в купол». Я пытался представить ее и не мог. Какой она стала? Где она? Но голос был все тот же, тембр не изменился за те годы, что мы не разговаривали, я слушал его, и она мне снова представлялась начинающей балериной, нам опять было по двадцать с чем-то лет, мне так хотелось, чтобы она продолжала говорить – с ее голосом настоящее казалось не таким чужим. Марина рассказывала про школу, про учениц, которых она любит, Грейс и Николь, кажется, про погоду в Майами, я рассказывал ей про Милан и про Франческо, и все шло хорошо, пока она не спросила про Володю.

– А где Володя? – сказала она, и голос у нее посерьезнел.

– Пока там.

– А ты?