Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

с лопоухим замом. Через неделю вышел приказ о создании Фонда на базе Инновационного центра Санкт-Петербурга и о назначении меня его генеральным директором. Мне было двадцать четыре года.

Я не думал, что Юрий Петрович будет мстить, в то время и за меньшее убивали, глазом не моргнув, но он просто был не такой человек, что ли, – в отличие от совсем беспринципного Бондаренко Юрий Петрович все-таки был профессором. Он и не стал. Хотя встречи с ним мне избежать не удалось – пару лет спустя мы столкнулись на приеме в Смольном, где невозможно было притвориться, что мы не знакомы. Он посмотрел на меня как на пустое место, и мне стало нехорошо. «Я хотел бы объясниться перед вами за ту историю», – промямлил я. Он не ответил, потом снова посмотрел, как на какое-то неприятно донимающее насекомое, которого прихлопнуть достоинство не позволяет, положил себе в тарелку канапе и пошел к своей компании: Нарышкину, Сечину, Миллеру и Фурсенко. Потом, на полдороге, повернулся и сказал: «Разговор окончен. Навсегда». И это «навсегда» отпечаталось у меня в мозгу, как след сапога на рыхлом снегу.

Не то чтобы я очень следил за развитием карьеры Юрия Петровича, долетали какие-то отголоски, как невнятные звуки на сильном ветру. Несмотря на знакомство с этой компанией, в Москву они его не взяли. Говорили, Юрий Петрович названивал Сечину – сначала отвечала секретарша, а через неделю оказалось, что номер больше не существует. Взяли других, более молодых, исполнительных и преданных. Одно назначение меня сильно поразило – в представительстве ЕС работал помощником некий молодой человек, поражавший всех засаленностью костюма – казалось, он в нем спал – и прочей неопрятностью внешнего вида, выглядевший ну очень по-советски. Поскольку основной официальной обязанностью этого молодого человека было подавать чай и кофе (очевидно, были еще и неофициальные), никто большого внимания на него не обращал. Как же все удивились, когда при переезде в Москву его сделали заместителем финансового директора Газпрома. По-видимому, он или слишком хорошо исполнял неофициальные обязанности, или некоторые аспекты финансовой деятельности Газпрома не требовали значительных интеллектуальных способностей, а может, и то и другое. Как бы то ни было, в Москву поехали другие… Я о Юрии Петровиче давно уже и забыл – этот сон напомнил мне про него. Не знаю, может вся жизнь пошла бы иначе, сделай я тогда иной выбор? И как? И куда бы она привела? Я до полудня лежал в кровати с больной головой: мысли, обрывки воспоминаний кружились в какой-то ужасной пляске и не находили покоя. Мне было стыдно и горько. Наконец все прошло.

Я продолжал заглядывать в церковь, хоть на пару минут, но регулярно. Иногда в ней оказывался падре Алессандро и, если у него было время, приглашал меня в сад, где мы разговаривали перед закатом. Его интересовало все русское, я рассказывал ему про Москву, где он никогда не был, про чемпионат мира по футболу, про Сити, и про Нижний Новгород тоже. Про Петербург он не спрашивал, а мне не хотелось говорить. Как-то раз он меня спросил:

– А каким образом вы очутились в Милане? И что вы делаете тут?

– Это непросто рассказать, – сказал я, подбирая слова на итальянском, и мне почему-то очень захотелось поведать всю правду этому священнику в облике добродушного медведя. – Мне пришлось бежать из России. Нарушить закон и подписку о невыезде. Предать друга, которого я знал с университета. Погубить наш бизнес. Я хотел уехать туда, где меня не могли бы найти, и Милан показался подходящим местом.

Мы помолчали.

– Вы счастливы в Милане? – спросил снова падре Алессандро.

– Счастлив? Счастлив чем? – переспросил я.

– Жизнью.

– Да, мне здесь хорошо, – начал отвечать я. – Мне нравится город, нравится моя квартира, нравится ваша церковь…

– Это не ответ на мой вопрос, – добродушно, но жестко оборвал меня падре Алессандро.

– Я не знаю, – сказал я, задумавшись. – Я давно не размышлял в этих терминах. Когда я был молод, у меня была такая концепция: лестница в небо, la scala verso il cielo – ставишь себе высокую задачу, работаешь на износ, чтобы ее достичь, и в этом весь смысл. Даже цель была… десять миллионов за десять лет.

– И как? – спросил падре. – Получилось?

– Нет, – улыбнулся я. – Получилось двадцать за двадцать. Прогрессия.

– И теперь вы счастливы? – продолжал он.

– Я не знаю, – повторил я.

– Вы что, хотите, чтобы я это сказал? – С медведя слетало добродушие, и я подумал, что именно так выглядел падре Алессандро, когда разбирался с гатчинским ворьем. – Если бы вы были бы счастливы, вы бы не думали, а сказали бы мне это.

Я промолчал.

– Хотите – вы можете исповедоваться, – вдруг прервал молчание падре Алессандро, и его голос звучал гораздо мягче.

– Это невозможно, – покачал головой я. – Я не крещен.

– Эту проблему легко решить, – улыбнулся падре. – На ваших соотечественников я много времени не тратил.

– Не надо, – твердо сказал я. – Я сам определюсь в своих взаимоотношениях с Богом. Не поймите меня неправильно, но я еще не готов… не сейчас. Это не отказ, это отсрочка.

– Понимаю, – сказал падре. – Каждый должен прийти к Богу сам, так и Евангелие учит. Вы несчастливы, это видно, но не настолько несчастливы, чтобы принять Бога.

– Надеюсь, я приду к Богу по другим причинам, – попытался пошутить я.

– Я тоже надеюсь, – сказал падре и встал, направляясь к выходу, и мне пришлось последовать за ним. – Но у людей в вашем возрасте это случается редко.

И снова я задумался тогда, вот и сейчас опять думаю, сидя на пустой утренней пьяцца Сан-Бабила, о том, что живу чужой жизнью. Лестница достигла неба, а за ним оказалась пустота, а я продолжаю жить в этой пустоте словно по инерции, а на самом деле – не должен. Эта жизнь – как летняя дымка в Милане, красивая, но скрывает очертания гор. А что есть горы? Или истина? Бог? Принять Бога было бы просто – это как вступить в реку и отдаться ее течению, и пусть оно несет тебя неизвестно куда, ты же ему доверяешь. Имея двадцать миллионов, можно было себе это позволить. Но все-таки что-то мешало безоговорочно на это решиться, как-то очень просто это выглядело – входишь в реку, и она смывает с тебя весь груз всего того плохого, что ты делал всю жизнь, так не бывает, не должно быть. Нет, думал я, мне нужно научиться жить той жизнью, какая есть, не важно своя ли, чужая. Самому – без Бога.

Я понял, почему все кажется мне ненастоящим, искусственным, выдуманным не мной. Все дело в ветре, или, точнее, в его отсутствии.