Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

Когда Карен уехал, я заказал себе еще выпить, включил телефон и позвонил Франческо.

– Ciao, sono Andrea[41], – сказал я. – Я в гостинице Baglioni. Долго говорить не могу, но буду рад тебя видеть.

Франческо приехал через двадцать минут, я еще не привык к тому, насколько Милан маленький город по сравнению с Москвой. Он постарел и погрузнел, ну все мы не молодеем, мы с ним не виделись больше десяти лет, а ведь когда-то встречались очень часто. После нашего свадебного путешествия Франческо начал работать в инвестиционном банке Mediobanca, а тогда казалось, что в России скоро наступит рай на земле, и его прислали в Москву открывать филиал. Конечно же, на роль директора филиала он, кроме меня, серьезно никого не рассматривал. Были интервью в Москве, в Милане, и я уже всерьез начал готовиться к такому повороту своей карьеры, когда разразился финансовый кризис 2008 года, так что Mediobanca приняла решение отложить открытие филиала до лучших времен. Но в принципе, московский вояж стал для Франческо плодотворным во всех смыслах, он увез из Москвы жену по имени Галина, которая в Милане тут же изменила свое имя на Гайя, чтобы избежать неприятных сравнений[42], и родила сына. Франческо больше не походил на кролика из мультфильма про Винни Пуха, скорее на гибрид кролика и медвежонка Винни, при этом я поймал себя на мысли, что, разговаривая со мной, Франческо все время смотрит куда-то вбок, и сам даже туда посмотрел.

– Не обращай внимания, – сказал он. – Я смотрю на тебя. Это косоглазие из-за аварии.

Выяснилось, что Франческо ехал на мотоцикле по автостраде на море и попал в аварию – на высокой скорости его выбросило из седла, он приземлился в близлежащей канаве. Как он выжил и не стал инвалидом, не понимал никто, включая самого Франческо. Все, что осталось после аварии, – это косоглазие.

Франческо спрашивал, я односложно отвечал, помимо всего прочего итальянский не слушался, я забывал слова и выражения, они не приходили естественным образом после стольких лет невостребованности. Сложные фразы обрастали ошибками, простые казались недостаточно понятными.

– Извини за мой итальянский, – сказал я наконец. – Последний раз я говорил на нем с тобой в Москве одиннадцать лет назад.

– Не беда, – рассмеялся Франческо, глядя в соседнюю стенку. – Все вспомнишь. Ты звучишь как итальянец, который долгое время прожил за границей.

Я улыбнулся – наверное, это был комплимент.

– А почему ты без Марины? – спросил Франческо. – Где она?

– Она в Майами, – сказал я честно. – Мы давно уже не живем вместе, ты же помнишь – я и в Москве жил один. Мы не разошлись, нет, но продолжаем жить по отдельности. У нее балетная школа, я думаю, все хорошо.

– Честно говоря, я думал, что вы воссоединитесь, – сказал Франческо. – Сколько лет вы порознь? Двенадцать?

– Четырнадцать, – ответил я. – Я думаю, этого уже никогда не произойдет, да и не стоит об этом.

Мы помолчали, я чувствовал, как накатывают опьянение и усталость, снова хотелось занырнуть в свое черное логово.

– Пойдем пройдемся, – сказал Франческо, словно понял без слов мои раздумья. – Сделаем кружок и вернемся. В Милане вечером очень хорошо и прохладно.

Мы вышли и свернули направо. Дошли до угла с Корсо Венеция, на противоположной стороне которого стоял неоклассический дом, таких много у нас в Петербурге.

– Палаццо Сербеллони, – объяснил Франческо, – тут останавливался Наполеон с Жозефиной во время завоевания Милана.

Потом снова повернули направо и, пройдя мимо модных магазинов и еще более древнего палаццо, дошли до площади, перед которой, с левой стороны виднелась вросшая в землю старая красно-кирпичная церковь.

– Это что? – спросил я. – Это церковь Сан-Бабила, – пояснил Франческо. – Хочешь зайдем, если она сейчас открыта?

Церковь оказалась открыта, в ней почти не было народу, только две старушки сидели на деревянных скамьях впереди, ближе к алтарю. Как объяснил Франческо, она построена очень давно, в четвертом веке, сразу после миланского эдикта[43]. Может быть поэтому первое, что я почувствовал, была особенная теплота и уют, в ней не было холода поздних барочных церквей, казалось, она была построена тогда, когда человек и Бог были еще близки. За алтарем виднелась раннехристианская мозаика – Христос на золотом небе. В темноте горели свечи, колонны из цветного мрамора светились и наполняли церковь теплом, и от этого хотелось здесь долго оставаться, как у печи во время вьюги за окном, а может это я просто уже слишком много выпил. Зыбкая реальность начинала обретать контуры, они проступали из тумана в виде колонн и мозаики с Христом на золотом фоне.

– Это наша родовая церковь, – сказал Франческо. – Ну, родовая – сильно сказано, как ты знаешь, мои родители – эмигранты из Сицилии, так что родовые церкви у нас там, но отец эту церковь всегда выделял. Меня здесь крестили, и наша свадьба с Гайей тоже именно здесь была.

– Мне она тоже понравилась, – сказал я, выходя. – Мне вообще этот район очень нравится. Как думаешь, здесь возможно купить квартиру?

– Здесь в большинстве своем офисы, – подумав, ответил Франческо. – Или дворцы, которые сдаются под офисы. Зачем тебе это? Посмотри район Брера, мне там очень нравится, очень много галерей, как у вас на Патриках, или около Порта Гарибальди – суперсовременный район, как ваш Сити, может ты там захочешь, или Монти – там селится старая миланская аристократия.

– Я не старая аристократия, – поправил я. – Мне здесь нравится.

– О’кей, я тебе дам агента, – сказал Франческо. – Мы его используем для relocation иностранных специалистов, которые к нам приезжают. Он больше на аренде специализируется, но, я уверен, и с покупкой поможет. И тебе же нужен какой-то вид на жительство, ты же не сможешь туристом долго здесь жить? Вот он тебе с этим тоже пригодится.

Начались осмотры миланской недвижимости. Мне они даже нравились, я чувствовал, как город открывается передо мной с наизнанки. Милан предстал передо мной совсем другим, нежели Петербург, это не тот город, который выпячивает себя наружу, он с достоинством созерцает себя изнутри, в нем не улицы разграничивают дома, а пустоты между домами заполняются улицами. Уличные кварталы скрывают роскошные дворы и даже целые здания, которым нечего было выставлять себя на любование толпы. В этих дворах и прячется настоящий, невидимый взгляду туриста Милан, который открывался мне каждый раз еще более изысканным и стильным. Дома и квартиры были пропитаны богатством многих поколений, и мне вспоминался Петербург и Севина квартира из танцевальной залы, в которой от прошлого блеска оставались лишь голые стены.

Синьор Гандольфи, агент по relocation, всегда появлявшийся в безукоризненно приталенном костюме, каждый раз новом, знал свое дело, и квартира нашлась довольно быстро – в доме