Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

– Ну доля рынка, например.

– Доля рынка – она для чего-то нужна. Если доля рынка не транслируется в акционерную стоимость, то это доля ради доли, она не имеет смысла. Нас ведь учили, что окончательное мерило всего – это акционерная стоимость, богатство то есть.

– Ну хорошо, а люди вокруг?

– А что люди – если мы будем богаты, мы будем больше покупать, и людям тоже что-нибудь перепадет. Так ведь работает экономическая теория? Если ты богат – ты успешен, а все остальное не имеет значения. Бизнесы конкурируют, чтобы создать богатство и удержать, – это же фундаментальный принцип. И люди тоже. Создают себе ценность, а потом ее реализуют. А про тех, кто вокруг, пусть думают проигравшие.

Я думаю, что ответить, и мне вспоминается наш дом на острове Кадьяк. Крики чаек в бухте долгими летними вечерами, закат над океаном, траулеры у пристани и баркасы на песке, как выпотрошенные рыбы. Как все были рады, узнав, что я поступил в Корнелл, даже совершенно посторонние люди.

– Ну хорошо, – говорю я. – Только при чем здесь лестница в небо?

– Ну вот смотри, ты сколько хочешь зарабатывать через пять лет? – спрашивает Андрей.

Я думаю: восемьдесят сейчас… инфляция, средний рост зарплаты и бонусов…

– Сто – сто десять было бы хорошо, – говорю. – Плюс бонус, конечно.

– А я ориентируюсь на четыреста! – восклицает Андрей. – А через десять лет хочу иметь состояние в десять миллионов. Я так и придумал себе цель: десять за десять. Надо целиться в небо. Ты же играешь в гольф?

– Ну да. Каждый американец играет в гольф.

– Ну я-то не американец, – объясняет Андрей. – Мне надо было этому учиться, и в университете я брал уроки. И я помню, как тренер сказал: «Для того чтобы шарик полетел, нельзя целиться в шарик. Нужно целиться в воображаемую точку за шариком и проводить свинг. Тогда шарик полетит». Соответственно, чтобы достичь успеха, нужно целиться в небо, и тогда успех придет сам собой. И тогда уже я его никому не отдам.

Я думаю над его словами.

– Не знаю. Может быть. У меня как-то все проще. Я хочу выплатить ипотеку за дом, который мы купили, потом купим дом побольше, и не в Нью-Джерси, нет, мне Нью-Джерси очень нравится, но, возможно, лучше в Коннектикуте, да и откладывать надо начинать.

– Откладывать? На что?

– Ну на колледж для детей, например.

– Но у вас же нет детей.

– Мы планируем их завести. Девочку и мальчика. Или наоборот. Обучение постоянно дорожает, и лучше об этом подумать заранее. А вы сколько детей хотите?

Андрей ничего не отвечает, допивает свой эспрессо. Я мало что понимаю в людях, но мне кажется, что эта тема ему неприятна. Пытаюсь собраться с мыслями и что-нибудь еще сказать, чтобы разрушить молчание, но не успеваю, рядом что-то происходит. Люди вокруг срываются с мест и бегут к единственному телевизору, подвешенному около барной стойки. Передает CNN, 8:46 утра, клубы белого дыма над одной из башен Всемирного торгового центра, Breaking news: A hijacked plane crashed into the WTC north tower[36]. Что это? Что-то нереальное, так не бывает, не может быть, это же здесь, совсем рядом, но как бы и не здесь, в телевизоре.

– Господи, – шепчу я Андрею, – там же мой офис, я же там должен был быть сейчас!

Но Андрей не отвечает. В кафе тишина, все слушают диктора, потом люди начинают что-то говорить, каждый свое, растет уровень шума, и вдруг его прорезает вой сирены, потом еще один – слышно, как этот вой спускается вниз по Пятой авеню. И снова наступает тишина.

– О господи, – бормочу я. – О господи! Там же люди! Я же должен был быть там, на семьдесят третьем этаже!

Андрей снова ничего не отвечает, по телевизору показывают горящую башню и все, похоже им тоже нечего сказать, повторяют текст, который уже несколько раз сказали. «Такого не может быть, – свербит единственная мысль, – такого просто не может быть». У меня возникает ощущение, что этим все не закончится, и у всех остальных, по-видимому, тоже.

– Это война, – громко, на все кафе говорит седой господин в блейзере и брюках хаки. – Я знал, так и будет – это все русские!

Вопросительно смотрю на Андрея, но он просто качает головой в ответ, я понимаю – раскрывать рот и говорить с русским акцентом ему сейчас не стоит. Хотя седого господина никто не поддерживает.

Все беспомощно вглядываются в телевизор еще несколько минут, и потом видно, как летит еще один самолет со стороны Статен-Айленда и плавно-плавно врезается во вторую башню. Пламени нет, только столбы пыли. На часах 9:03. Пыль высыпается в идеально синее небо.

– Вот черт, – говорит бармен, выражая общую мысль, – как жаль, денек ведь такой погожий!

Надо позвонить Хизер, вдруг она смотрит все это и думает, что я в офисе. Я беспомощно озираюсь в поисках телефона, наконец нахожу его, а заодно очередь, которая к нему выстроилась. Никто не говорит чего-то определенного, только «О господи!», «Черт!» и снова «О господи!».

– У тебя нет сотового телефона? – спрашиваю я Андрея. – Мне на работе пока не выдали.

Андрей снимает с ремня брюк трубку телефона и вытаскивает антенну.

– Не работает, – говорит он. – Связи нет, смотри.

И в самом деле, полоски, показывающие силу сигнала, отсутствуют. Наверное, сотовую связь выключили.

– Пойдем, – говорит Андрей. – Вест-Виллидж, где мы живем, как раз на юге, я поеду домой, кто знает, что там может произойти.

Он вытаскивает из кошелька купюру в десять долларов и кладет ее на стол.

– Погоди, – говорю ему я, – давай возьмем такси на двоих, я дальше поеду, мне же в офис надо…

– Ты что! – Андрей крутит пальцем у виска. – Твоего офиса больше нет, ты же сам только что видел! Тебе нужно домой скорее, пока народ из города не повалил!

Мы выходим из кафе и идем обратно. Всюду чувствуется смятение, еще совсем недавно спокойное сентябрьское утро сменилось растерянностью, тревогой, кругом визжат полицейские сирены, мужчины, полчаса назад выкладывавшие товар на антикварном рынке, застыли в оцепенении – они еще не свернули свои лотки. Так же, по инерции, стоят продавцы каштанов и футболок I Love NY, а вот рабочие, которые долбили тротуар, уже куда-то исчезли, посреди тротуара зияет дыра и от нее идут трещины. Я думаю, что весь мир, каким я его знал, сейчас в таких трещинах. На углу Седьмой авеню мы прощаемся, «все будет хорошо», говорит Андрей и пытается поймать такси, но поехать на юг не так много желающих, и он мне так и врезается