Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

На пустой площади около церкви становится заметным движение. Подъезжают дорогие машины, из них выходят разодетые миланцы – седовласые синьоры в безупречных костюмах, их жены в элегантных платьях с немногочисленными, но дорогими украшениями, веет запахом старых денег, и вспоминаются портреты нюренбергской знати кисти Дюрера. Скорее всего, это крещение ребенка, для венчания рановато. Одна девочка в белом платье переходит дорогу и направляется к бассейну фонтана, наверное, ей скучно стоять в толпе и захотелось отвлечься. Я смотрю, как она садится на гранитное ограждение, блики солнца играют в ее светлых, как солома, волосах и белое платье поет в луче, и вот уже девочка совсем одна на пустынной площади у неработающего фонтана. Она проводит рукой по воде, и брызги летят, рассыпаясь и тая в солнечном свете. Мне вспоминается та девочка, которую я чуть не задавил на Тверской. У меня могла бы быть такая же красавица дочка, и сердце сжимается под грузом тяжелой печали – еще одно преступление в бесконечной череде тех преступлений, которые я совершил за свою жизнь. Почему же жизнь, еще недавно представляющаяся ясной и понятной лестницей, вела меня к поступкам, после которых в ней теряются красота и смысл? Я встаю, кладу на стойку бара десять евро и иду домой. Жить все-таки тяжелее, чем не жить, думается мне.

В последнее время мне часто стал вспоминаться отец – по утрам я лежал часами в пограничье между сном и реальностью, и вот тогда он приходил ко мне. Постоянно снился один и тот же сон: мы с отцом молча идем по мелкой протоке вдоль волжского плеса, мне шестнадцать лет, отец еще молод, в сетке бьется только что пойманная рыба, рассветное солнце отбрасывает наши длинные тени. Никого нет, только солнце, низкий песчаный берег, сильное течение воды в протоке струится вокруг моих ног, и мы молча идем все дальше и дальше по мелкой воде. Мы никогда не были близки с ним, особенно в последнее время, за несколько лет перед его смертью. Отец сам не хотел общения со мной – на мои поздравления с днем рождения и с Новым годом отвечал с издевкой, словно выпячивая их формальность, а нужных слов у меня не находилось. Я всегда его стеснялся из-за бедности. Особенно в институте, забитом золотой ленинградской молодежью. Мне не хотелось, чтобы друзья знали о том, что мы живем в двухкомнатной квартире на Наставников, что брюки мне шила мама, потому что на нормальные джинсы денег нет. И потом, когда я уже жил один, короткие приезды в квартиру на Наставников были невыносимы. Там все хирело, ветшало и деградировало, причем не только квартира, но и двор, и люди вокруг – сравнительно однородный класс ленинградской интеллигенции сменился окружением смеси рабочей слободки и среднеазиатского базара – все, кто мог, оттуда уже уехали. В блочных домах виднелись плохо замазанные трещины, а скверики детских площадок зияли пустыми проплешинами и остатками развороченных каруселей. Наверное, я мог бы им купить квартиру получше, но в последние годы отец как будто самоустранился от всего, и я даже не заводил с ним этот разговор. Полтора года назад позвонила мама и сказал, что отец перестал вставать с постели. «Найми сиделку, – ответил я, – все эти проблемы решаются деньгами, я же пересылаю вам деньги». – «Ты не понимаешь, – сказала мама. – Он умирает. Ты бы приехал с ним попрощаться». В это время у нас как раз шла сделка по покупке швейцарского трейдера, и у меня уже были билеты в Лондон. В принципе все билеты сдаваемы, но… я подумал, что там будет только умирание, тягостное молчание среди, в общем-то, уже совсем чужих людей, которым нечего больше сказать друг другу, среди осколков детства, погребенных под слоями чужой жизни. «В Петербург? – спросил я зачем-то. – Мама, я не могу, я сейчас занят, мне нужно в Лондон, после Лондона обязательно заеду». Когда я был в Лондоне, позвонила мама и сказала, что отец умер. Мы с Кареном как раз возвращались с ужина – значит, в Петербурге была глубокая ночь. «Как это было?» – спросил я. «Ты хочешь знать, как это было? – сквозь мамины слова прорвались рыдания, как воды весеннего паводка прорывают ветхую плотину. – Ты хочешь знать, как это было? – повторила она. – Он плакал весь день вчера, может от боли, может нет, и говорил, что у него нет больше сына, потом затих и уснул, а во сне умер». Я повесил трубку, придя в гостиницу, перечислил ей сто тысяч на похороны – и все. Вернулся в Москву. Мы не разговаривали где-то полгода, потом она позвонила и сказала, что слабеет и что ей нужен постоянный уход. «Найди себе самый лучший хоспис, мама, – сказал я. – Я все оплачу».

Говорят, к родителям нужно относиться как к хорошим друзьям, которые очень скоро уедут в далекое путешествие. Пусть так. У меня не получилось. Отец и волжский рассвет посещали меня каждое утро, я поздно вставал и дни были наполнены тяжестью.

Еще я купил себе красную Tesla model S в новом комплексе UniCredit Tower на Порта Нуова. Просто зашел и купил. Потому что мог. Водить ее сначала казалось немного странным, потому что не было слышно шума двигателя, но потом я привык. Она пулей ускорялась и могла без подзарядки проехать километров четыреста пятьдесят, а мне больше и не надо было. Я заряжал ее в подземном гараже на Корсо Маттеоти, брал чуть ли не каждый день и колесил по окрестностям Милана, заезжал на озера, в винодельческие области Пьемонта, в Павию с ее сумрачными церквями, даже в горы Вальтеллины. Было познавательно, но и одиноко, поэтому я очень обрадовался, когда пару дней назад позвонил Франческо и сказал, почти как сегодняшний бармен: «Sarebbe il caso di andare al mare. Мы давно хотели пригласить тебя в наш дом в Санта-Маргерита. Давай в субботу?»

Дорога до моря оказалась для «теслы» удивительно быстрой. Я настроил контроль скорости и удержание полосы и в принципе мог вообще созерцать окрестности – как равнины Ломбардии понемногу сменяются невысокими холмами Пьемонта, и дорога начинает петлять в тоннелях. На особенно крутых поворотах я брал руль в руки, но скорее для подстраховки, машина хорошо справлялась сама. За выходом Genova Nervi дорога вынырнула из тоннеля, и с высоты я увидел море.

Мне всегда представлялся сакральным момент первой встречи с морем. Я помню, как увидел его первый раз в юности, на маминой работе давали путевки в Сочи для детей их отдела, и она