Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

полюбить Белл, и поскольку был в этом вопросе на стороне своего приятеля Дейла, вовсе не желал приветствовать доктора как ближайшего друга семьи. О предложении Бернарда и отказе Белл Кросби еще ничего не знал, но готов был сражаться за приятеля. К сквайру он сейчас особого расположения не питал, но раз уж ему судьба взять девушку из этой семьи, лучше иметь свояком владельца оллингтонского поместья и племянника лорда Де Геста, чем сельского лекаря – так Кросби про себя уничижительно называл доктора Крофтса.

– Весьма прискорбно, – сказал он, – но мне никогда не нравились люди, безупречные во всех отношениях.

– Но этого ты должен полюбить. И вовсе он не безупречен, поскольку курит, охотится и предается всяческим порокам. – И она пошла приветствовать друга.

Доктор Крофтс был худощав, ростом примерно пять футов девять дюймов, с яркими карими глазами, широким лбом и чуть волнистыми темными волосами, которые, впрочем, начинались выше, чем требовала красота, с тонким, хорошо очерченным носом и ртом, который был бы идеален, будь губы немного полнее. Нижняя часть лица производила бы впечатление суровости, если бы его не сглаживало сияние глаз. И все же любой художник объявил бы, что нижняя половина лица у него красивее.

Лили подошла, сердечно его приветствовала и выразила радость, что он пришел.

– И я должна познакомить вас с мистером Кросби, – решительно объявила она тоном, не вызывающим возражений.

Мужчины пожали друг другу руки – холодно, не обменявшись даже несколькими словами, как обычно поступают молодые люди, когда их друг другу представляют, – и тут же, к разочарованию Лили, разошлись в стороны. Кросби остался стоять один, возведя глаза к потолку и всем видом показывая, что намерен держаться высокомерно, а Крофтс быстро отошел к камину и обменялся несколькими вежливыми словами с миссис Дейл, миссис Бойс и миссис Хирн, прежде чем наконец повернуться к Белл.

– Я чрезвычайно рад поздравить вас с помолвкой сестры, – сказал он.

– Да, – ответила Белл. – Мы знали, что вы будете рады услышать о ее счастье.

– Я и впрямь очень рад и всем сердцем надеюсь, что она будет счастлива. Он вам всем нравится, не так ли?

– Он всем нам очень нравится.

– И мне говорили, что он хорошо обеспечен. Счастливец. Счастливец. Счастливец.

– Конечно, мы так считаем, – сказала Белл. – Но не потому, что он богат.

– Да, не потому, что богат. Но потому, что, будучи достоин такого счастья, он имеет средства, позволяющие ему жениться и жить безбедно.

– Да, все именно так, – сказала Белл и села, положив тем конец разговору.

«Да, все именно так», – сказала она, но, еще не договорив, решила, что вовсе не так и Крофтс не прав. «Мы любим его, – сказала себе Белл, – не за то, что богатство дает ему возможность жениться, не беспокоясь о деньгах, а за то, что он отваживается жениться, не будучи богатым». И она мысленно решила, что сердится на доктора.

После этого доктор Крофтс отошел к двери и остался стоять один, прислонившись к стене и заложив большие пальцы в проймы жилета. Про него говорили, что он стеснителен. Полагаю, что он и впрямь был стеснителен, хоть и не робкого десятка. Он мог смело говорить перед множеством людей, все равно, мужчин или женщин, твердо держался своих мнений и в достижении целей бывал решителен донельзя. Однако он не умел говорить незначащие слова, когда ему нечего сказать. Не умел стоять на своем, если не чувствовал прочной почвы под ногами. Не научился напускать на себя значимость, где бы ни оказался. Именно в этом искусстве преуспел Кросби. Так что Крофтс отошел и прислонился к стене, а Кросби выступил вперед и воссиял перед гостями, как Аполлон. «Как ему это удается?» – спрашивал себя Джон Имс, завидуя незамутненному счастью человека из модного лондонского света.

Наконец Лили вывела танцоров на лужайку, и они сумели станцевать одну кадриль. Однако сразу стало ясно, что это не решение. Единственный скрипач, которого Кросби нанял в Гестуике, оказался плохой заменой оркестру, а на траве, идеальной для крокета, танцевать было неудобно.

– Это очень мило, – сказал Бернард кузине. – Я в жизни не видел ничего милее, но, возможно…

– Я понимаю, о чем ты, – сказала Лили, – но все равно останусь здесь. В вас всех нет и капли романтики. Посмотри на луну за колокольней. Я не собираюсь уходить в дом до утра.

И она двинулась по дорожке, а ее жених пошел следом.

– Ведь правда же луна прекрасна? – спросила Лили, беря его под руку, что последнее время делала машинально.

– Луна? Право, мне больше по душе солнце. Я не вижу ничего особенно прекрасного в лунном свете. На мой взгляд, лучшее, на что он годится, – служить темой для романтических разговоров.

– Ах, этого-то я и боялась. Именно так я говорю Белл, убеждая, что ее романтические мечтания увянут, как розы. А дальше мне предстоит узнать, что проза надежнее поэзии, что разум лучше чувств и что… что деньги важнее любви. Знаю, так и будет, и все равно обожаю лунный свет.

– И поэзию… и любовь?

– Да. И поэзию, и особенно любовь. То, что ты меня любишь, для меня прекраснее любых моих мечтаний… прекраснее всей поэзии, какую я читала.

– Милая Лили! – И Кросби беспрепятственно обвил рукой ее талию.

– В этом суть лунного света и квинтэссенция поэзии, – продолжала пылкая девушка. – Я не знала, отчего их люблю, а теперь знаю. Оттого, что я мечтала быть любимой.

– И любить.

– О да. Без этого я была бы никем. Однако это твоя радость – или должно быть твоей радостью. А быть любимой – моя. И все же любить тебя для меня счастье. Любить и знать, что мне это дозволено.

– Ты хочешь сказать, это исполнение твоих романтических мечтаний?

– Да. Но это не должно стать их концом, Адольфус. Ты должен любить мягкие сумерки и долгие вечера, когда мы будем вдвоем, ты должен читать мне вслух мои любимые книги и не внушать, что мир суров и безжалостен. По крайней мере, пока. Я очень часто говорю это Белл, но ты мне этого не говори.

– Мир не будет суров и безжалостен, если я сумею это предотвратить.

– Ты понимаешь, о чем я говорю, милый. Я не буду считать его суровым и безжалостным, хоть бы нас и постигла печаль, если ты… думаю, ты знаешь, о чем я.

– Если я буду к тебе добр.

– За это я ничуть не опасаюсь. Ни в малой мере. Ты же не думаешь, что я могу хоть на миг в тебе усомниться? Но не стыдись любоваться лунным