Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

к нему и ночевал у него на диване, а утром послал за нужными мне вещами. Я хотел, чтобы Фишер встал и увиделся с Лупексом до того, как мы уйдем на службу, но он ответил, что лучше не торопить события и что он увидится с Лупексом в театре сразу по окончании присутственных часов.

Я прошу тебя немедленно написать мне, что тебе известны все обстоятельства, поскольку я не хочу втягивать больше никого из дома миссис Ропер. Все чрезвычайно неловко, и я не могу съехать от нее немедленно, поскольку не заплатил за прошлые три месяца, а не то я бы сразу рассчитался и сбежал, ибо ее дом – неподходящее место и для тебя, и для меня. Уж поверь мне, мастер Джонни. И я мог бы заодно рассказать тебе кое-что про А. Р., но не хочу разводить дрязги. Только напиши немедленно. И кстати, я подумал сейчас, лучше напиши Фишеру, чтобы он показал твое письмо Лупексу. Напиши просто, что, насколько тебе известно, между ней и мною ничего не было, кроме обычной дружбы, и что от тебя, как моего друга, ничто бы не укрылось. Вернусь ли я сегодня вечером к миссис Ропер, зависит от того, что Фишер скажет после встречи.

До свидания, старина! Надеюсь, что ты хорошо проводишь время и что Л. Д. в добром здравии.

Твой искренний друг

Джозеф Крэделл.

Джон Имс прочел это письмо дважды, прежде чем вскрыть другое, от Амелии. Он никогда еще не получал писем от мисс Ропер и вовсе не ощущал того пыла, с которым молодые люди обычно распечатывают первое послание от молодой дамы. Сейчас ему противно было о ней вспоминать, и он бросил бы письмо в огонь непрочитанным, если бы не чувствовал, что это может оказаться опасным. Что до Крэделла, Джон Имс стыдился за своего друга – не потому, что тот сбежал от Лупекса, но потому, что он так старательно оправдывал свой побег.

Наконец он вскрыл письмо от Амелии. «Мой милый Джон!» – начиналось оно. Джонни, прочтя это обращение, смял листок в пальцах. Почерк был аккуратный женский, с острыми, а не закругленными изгибами букв, но все равно очень четкий, и в каждом слове читалась непреклонная решимость.

Мой милый Джон! Мне странно обращаться к тебе такими словами, но ты же мой милый, и разве я не вправе так тебя назвать? И разве не правда, что ты мой, а я – твоя?

Он вновь смял листок, пробормотав при этом то, что я не буду здесь приводить, однако продолжил чтение.

Я знаю, что мы целиком и полностью друг друга понимаем, а раз так, сердце должно откровенно говорить сердцу. Таковы мои чувства, и уверена, что твои взаимны. Разве не счастье быть любимой? Я счастлива. И, мой милый Джон, позволь искренне заверить тебя, что в моей груди нет места ревности. Я безусловно полагаюсь и на твою честь, и на мою – я бы сказала, на мои чары, только ты назовешь меня тщеславной. Не принимай всерьез то, что я говорила про Л. Д. Конечно, ты будешь рад повидаться с друзьями детства, и у твоей Амелии и в мыслях нет сердиться на тебя за такие милые радости. Твои друзья, надеюсь, со временем станут и моими друзьями. [Тут Джонни вновь скомкал листок. ] И если между ними и впрямь есть какая-нибудь Л. Д., которая особенно тебе нравилась, я тоже с особой теплотой приму ее в свое сердце.

Это заверение со стороны Амелии окончательно вывело его из себя, и он отбросил письмо, думая, как от нее избавиться – покончить с собой или уехать в колонии, но потом все же поднял листок и осушил горькую чашу до дна.

И если перед отъездом я показалась тебе недоброй, ты должен простить свою Амелию. У меня впереди был месяц горькой разлуки. Здесь нет никого, кто бы меня радовал, – разумеется, нет. И ты же не хочешь, чтобы я была счастлива в твое отсутствие, – ведь правда? Уверяю тебя, что, независимо от твоих желаний, я не буду счастлива, пока ты ко мне не вернешься. Черкни мне одну коротенькую строчку и напиши, что благодарен мне за мою любовь.

А теперь я должна тебе сказать, что у нас дома произошла печальная история, и я не считаю, что твой друг мистер Крэделл вел себя хорошо. Ты помнишь, как он постоянно увивался вокруг миссис Лупекс. Мамашу это очень печалило, хотя она и не любит ничего говорить. Разумеется, когда затронуто имя дамы, это очень щекотливо. Однако Лупекс на прошлой неделе сделался ужасть как ревнив, и мы все знали, что добром это не кончится. Она очень жеманна, но я не думаю, что она задумывала что-нибудь дурное – просто хотела довести мужа до белого каления. Вчера он пришел в очередном приступе раздражения и пожелал видеть Крэделла, но тот струсил, схватил шляпу и ушел. По-моему, это было неправильно. Если он ни в чем не виновен, то почему не остался и не объяснил Лупексу его ошибку? Как говорит мамаша, это портит дому репутацию. Лупекс вчера вечером клялся, что утром пойдет в ведомство подоходного налога и потолкует с Крэделлом перед всем начальством и всеми другими клерками. Если он правда так поступит, история попадет в газеты и весь Лондон будет ее обсуждать. Знаю, миссис Лупекс будет довольна, она только и хочет, чтобы о ней говорили, но только подумай, как плохо это будет для мамашиного дома. Ах, если бы здесь был ты! Ты бы все исправил своим благоразумием и смелостью, – по крайней мере, я так думаю.

Я буду считать минуты до того, как придет твой ответ, и завидовать почтальону, который возьмет его в руки раньше меня. Напиши, не откладывая. Если я не получу твоего письма до утра понедельника, я буду думать, что с тобой что-нибудь стряслось. Хоть ты и среди дорогих старых друзей, уж точно ты найдешь минутку написать своей Амелии.

Мамаша очень огорчена историей с Лупексами. Она говорит, если бы ты был здесь и мог дать ей совет, она бы не так расстраивалась. Для нее это жестокий удар, ведь она так старается, чтобы ее дом был приличным и удобным. Мне бы хотелось передать через тебя мою любовь твоей дорогой мамашеньке, с которой я надеюсь однажды познакомиться, и твоей сестре, и Л. Д. тоже, если ты не против рассказать