Повести Варшавского - Сергей Викторович Мартьянов

– Солянку мы не будем, хотя очень хочется, и вам Илья Николаевич не советую. Может быть отравлена, – серьёзно пояснил Леонид.

– Вот не думаю.

– Я не про Варвару Васильевну. Здесь мог быть посторонний. Этот наклон дела – не про меня. Вы потерпите, сигнал прошёл по службам. Приедут «люди в чёрном». Они версию отработают. Я вам советую, посмотрите внимательно, какие ценные вещи пропали из квартиры?

Ценными вещами Данилов не интересовался. Были подарки друзей, картинки и юбилейные часы, которые давно уже не тикали. Потом книги. Книги – не вещи, они ассоциировались с людьми. Память на авторов и мысли у него была крепкая. Он помнил всех и мог найти любую книгу быстро. Деньги в банке, паспорт всегда с собой, какие ценности могли уйти из дома? Очевидно, что это Варвара Васильевна, ценность её жизни выше стоимости любых вещей.

Специалисты вывезли её тело моментально, молча, и потом он долго дремал на кухне в ожидании «людей в чёрном». Они действительно были в штатском и до блеска начищенных ботинках. Смотрелись старомодно и в то же время элегантно, что понравилось Данилову. Вместе осмотрели квартиру и потом записали «интервью» на диктофон. Они так и сказали, прямо сказали, что допрашивать не будут, и попросили дать им небольшое «интервью». Все вопросы были не по делу, а из какого-то служебного теста. Потом случился небольшой инцидент, в котором Данилов был прав «по большому счёту», а «по маленькому» – ошибся. Сославшись на длительность формальных процедур, вежливый оперативник попросил у него содействия следствию.

– Я скопирую данные вашего телефона и установлю служебную программку. – Он выложил на стол свой айфон и прицепил к нему шнурок с набором фишек.

– Нет, – врождённая улыбка на лице Ильи Николаевича, была удобной маской, – вы можете произвести обыск и даже изъятие вещей, но только на основании постановления суда и в присутствии понятых. Я не о себе. В телефоне личные данные известных и родных, им необходима защита, хотя бы по закону.

Из оперативников ему никто не ответил, пальцем не пошевелил, чтобы жестом дать какой-либо знак. Служебный айфон завис на столе. Возникла пауза, которую Данилов понял, как знак раздражения. Видимо, старший из них достал из папки бланк.

– Илья Николаевич, это постановление суда на действия, необходимые следствию. Ознакомьтесь и распишитесь, пожалуйста. Там есть строчка для вас.

Данилов внимательно прочитал текст, проверил реквизиты:

– С этой бумаги и надо было начинать.

– Не обязательно. Разные бывают обстоятельства, – толерантным тоном пояснил оперативник. – В данном случае необходимости в обыске нет, но безопасность ваша всегда в опасности. У вас оружие есть?

Вопрос оказался для Ильи Николаевича неожиданным, и он не сразу ответил. Огнестрельного оружия у него не было. Имелись гости из девяностых: кинжалы, два, и настоящий сарматский меч, подарок археологов. В то время дарили оружие, было хорошим тоном в кругу малиновых и зелёных пиджаков.

Пробу солянки сотрудники увезли с собой. Вина им Данилов не предлагал и как только проводил всех гостей, подумал: «Стакан горячего вина будет в самый раз!»

III

Проснулся Илья Николаевич быстро, как и заснул, только утро ещё не наступило. На улице – тишина. Слабый свет из окна падал на потолок и оттуда стекал по стенам на невидимый пол. Данилов протёр глаза, чтобы посмотреть на часы, и увидел за письменным столом Варвару Васильевну в платке. Мерцающий свет ноутбука освещал её лицо и очки. В очках он её не видел, не помнил. Блики играли на стёклах, и от этого она показалось Илье Николаевичу живее, чем обычно. Варвара повернулась к нему и сказала:

– Всё один? Живёшь аки кот, речи не имеешь. Молчишь, я виновата чем? Поел, спасибо. Тарелки моешь, спасибо. И не скучно так? Видеть тебя тяжело, жалко мне. Рядом сидеть тоскливо. Я бумагу пожамкаю и комок коту брошу. Он шипит и прыгает вокруг. Думает, зверь это или кот чужой. Других бедолага не видел, улицы не знает, шкерится. С газетой он не играет, ему чистый белый листок нужен.

Илья Николаевич уже как-то догадался, что спит, и спокойно вступил в разговор:

– Шкериться, это как?

– Прятаться значит и опасаться. Я раз взяла его, хотела на улицу отнести. Он вцепился в грудь, до крови оцарапал и так дрожать начал. Думаю, сердце лопнет, и я виновата. Отнесла домой, пустила на пол, а он к тебе в комнату ринулся, на диван и под одеяло ширкнул. Ну, точно ты, похож на хозяина. Ты тоже такой. В комнату к себе нырк – и нет тебя, в бумагах спрятался, а если обнять, прижать бы тебя крепко, так опасаюсь – сердце лопнет.

Знакомый голос Варвары звучал иначе, можно сказать лучше, чем прежде. «Это её внутренний голос, так душа говорит, а внешний, он другой», – объяснил сам себе сон Данилов и спросил:

– Варя, удивила ты меня и напугала, скажи, что с тобой случилось?

В ванной, в раковину из крана шла вода, там горел свет. Он ясно это увидел со своего места. Илья Николаевич перевёл взгляд на стол. Крышка ноутбука была закрыта. Никого в комнате не было. Данилов поднялся и пошёл проверить ванную комнату: может, он там свет оставил или воду не закрыл? В ванной было темно и тихо. Свет включать не стал. Ему и без него виделось лежащее на полу тело Варвары. Отогнать видение или запретить себе думать Данилов не мог. На телефоне начало седьмого. Спал всего два часа. Усталости, головной боли, сухости во рту – не было. Просто – рефлексы. «У организма свои часы. Утренний выход гормонов бодрости. Всё естественно и нормально. – Илья Николаевич разогрел солянку. – Буду есть. И никто не запретит мне кушать солянку на том основании, что Варя: резала, варила, солила – приготовила и в одночасье умерла. Ну и что? Не вижу связи». Академик ни с кем не спорил, он привычным образом рефлексировал в отношении личных чувств и мыслей.

К восьми утра Данилов набросал повестку совещания и список сотрудников. «Пусть не надеются, что у меня выходной. Будем работать. Работа – лучшее лекарство…» – от чего лекарство Илья Николаевич уточнять не стал, понятно, что от смерти. Её присутствие он ощущал постоянно, с самого детства. Она не пугала, наоборот, манила сладкой улыбкой. Через неё он стал философом, мыслящим и несчастным человеком. Феномен небытия исступлял воображение видами пустоты и возбуждал нервы тайным трепетом. Что может быть слаще последней сигары, последнего слова приговорённого на казнь. Что может сказать Хома Брут