Московский вальс - Мария Метлицкая

на уютной кухне с красной мебелью, рядом с двумя стариками в теплых пижамах, пьющими чай с большими глянцевыми пряниками. Все это было до смешного близко – так, что можно было увидеть буквы на прянике, так, что становилось неловко, – и Марина резким движением задергивала штору.

Что удивительно, хозяев, кажется, близость туристов ничуть не смущала. Они так же неспешно ходили по квартире, включали телевизор, усаживались на диван, пили чай или кофе, намазывали варенье на булку, – ни разу не повернув головы и не подняв глаза на очередных соседей.

– Привыкли? Но почему не зашторить окна? – удивлялась Марина. – Неужели приятно, что твою жизнь видят чужие люди?

– Экономия, – смеялась Алена. – Осень, темнеет рано, да и вообще здесь всегда темновато от скученности домов. Зашторишь окна – придется включать свет. А свет – роскошь для пенсионеров!.. Сама все знаешь про европейские пенсии и коммуналку.

Марина кивнула.

Да, знала, конечно! Но лично ее это пока не касалось – Йозеф отлично зарабатывал, да и она привносила в семью неплохую зарплату. Детей у них не было, в еде они были неприхотливы, дома только завтракали – кофе и булочка, обедали на работе, а вечером встречались и шли в кафе. Красота!

На неделе они жили в его квартире в Антакальнисе. Из окон было видно озеро и лес, по утрам звонко пели птицы, и сердце Марины замирало от счастья: и это ее жизнь? После всего, что было?

После общежития и бублика, разделенного на две части – одна на ужин, вторая на завтрак. После раздумий в институтской столовке, что взять, винегрет или первое, потому что и то и другое означало отсутствие ужина.

После барака в поселке, остывшей печки, стылого пола, пустых щей и жидкого чая, после криков матери, ора сестер, тяжелых вздохов бабки, после неподъемного, перелицованного пальто, разношенных, с заплатами, валенок, колючего коричневого платка, натиравшего нежные Маринкины скулы.

После самопальных брюк и юбчонок из копеечного ситца и штапеля, сто раз подбитых единственных туфель, после туши и теней, купленных в переходе у цыганок, ими же сваренных.

После сворованных из душевой духов – вернее, их остатка, совсем на донышке, – даже вряд ли забытых кем-то из студенток, скорее просто оставленных на выброс. А она, дурочка, прятала их под подушку и каждый раз вздрагивала, когда стучали в дверь…

С приездом Аленки, этой словацко-чехословацкой девчонки, стало полегче. Но и тогда Марина страшно смущалась, когда Алена приносила продукты. Колбасу, сыр, масло, макароны, яблоки, сладкое.

Эта девчонка оказалась нормальной и совсем не жадной, ей бы и в голову не пришло есть одной! Хорошей, неглупой и доброй оказалась эта иностранная студентка. А среди них, иностранных студентов, попадались всякие. Но Марине повезло. Кажется, повезло и Алене. Так они стали подругами.

Но и понервничать Аленка Марину заставила. Да как, не приведи господи! Вместе такое пережили – врагу не пожелаешь. Сколько было слез, боли… Сколько страха! Марина тогда за подругу боялась, мало ли что придет в голову? Та была в жутком отчаянии, в ужасном, кошмарном… Но ничего, справились, нашли выход, нашли решение. Вернее, нашла его она, Марина… И, кажется, никто-никто – об этом не пожалел!

Вильнюс Марина полюбила сразу же, безо всяких там привыканий, сразу поняла, что это ее город.

– Значит, и вправду литовка, а не латышка, – смеялся Йозеф. – И вообще, посмотри на себя! Кто скажет, что ты не литовская женщина?

После шумной, перенасыщенной всем чем можно и нельзя, Москвы, маленький Вильнюс казался раем. Люди спокойные и вежливые, выдержанные и не болтливые, как и сама Марина. В душу не лезут, любопытства не проявляют, живут обособленно, тщательно оберегая свое и чужое личное пространство. Ее это очень устраивало. Нет, литовцы не были угрюмыми и нелюдимыми, ни в коем случае! И помогут, и посоветуют. Если попросишь. А с друзьями и близкими тут же преображаются, становясь обычными – теплыми, участливыми, готовыми все разделить.

У Йозефа были чудесные друзья: молодая интеллектуальная элита – художники, журналисты, актеры, писатели. Собирались по субботам в их с Йозефом загородном жилище, на хуторе, который они купили несколько лет назад. По меркам небольшой Литвы, хутор был дальним, за семьдесят верст от столицы. Зато вокруг – никого! Старый дом был еще крепок, еще бы, строился для нескольких поколений. Но получилось по-другому: старики умерли, дети разъехались, и хутор пришлось продать. Продали со всем, что было, – крепкой деревянной мебелью, посеченной древесным жучком, тяжелой керамической посудой: мисками, тарелками, чашками… Над огромной шестиконфорочной плитой висели потемневшие сковородки, сотейники, ухваты, тазы. На полках жили пузатые чугуны, от маленьких до огромных. Пол из широких, потемневших от времени досок, поскрипывал, широкие двойные рамы прилегали плотно, не пропуская холодный воздух. Потолок был слегка закопченным, но решили его не отмывать и не белить, а сохранить. Сохранить дух старого дома.

Они вообще ничего не выкинули, только отмыли, отчистили и с уважением поставили на прежние места. И дом их принял.

На втором этаже была спальня прежних хозяев. Низкий потолок с темными деревянными перекладинами, два маленьких оконца, чтобы дольше хранилось тепло. Полотняные занавеси с мережкой, сухие цветы в керамических кувшинах, связки полыни и лаванды. И кровать – огромная, жесткая, с высоким деревянным, темным от времени, изголовьем. Оказалось, что матрас набит сеном, и его заменили: спать на таком городскому жителю, может, и полезно, но не очень комфортно.

Хутор и дом они обожали и приезжали, как только появлялась возможность. По ночам выли волки, скулили лисицы, ухали совы. Поначалу Марина не могла заснуть и лежала, затаив дыхание, крепко взяв Йозефа за руку. Потом привыкла и перестала бояться.

А сколько грибов было в лесу у хутора! Приносили не корзинами – мешками. Чистили, варили, солили, сушили. И осенью по всему дому расползался чудесный запах сухих грибов. Потом раздавали друзьям, потому что с таким количеством не справлялись.

Летом, в хорошую погоду, купались в речке. Купались голышом – вокруг никого не было. У берега цвели розовые и белые кувшинки. С полей приносили охапки ромашек и васильков, и Марина расставляла их по всему дому. Огородом, конечно же, не занимались, а вот сад продолжал плодоносить. Обрывали огромные красные яблоки, мелкие, но сладкие груши, синие и желтые сливы. В августе Марина без устали пекла пироги – яблочные, сливовые, грушевые… Объедались лесной земляникой, ароматной малиной, осенью ходили на болото за клюквой. А уж черники было не просто много – ее было устрашающе много! Весь лес был устлан черничными кустиками, всю не