Московский вальс - Мария Метлицкая

вокзале. Ехали в промерзшей электричке к нашему любимому пристанищу. Дорога – и нескольких часов, проведенных с ним… Иногда он оставался ночевать: врал жене, что едет навещать сестру, живущую в Подмосковье, – рассказывала Маринка. – И… странной мы были парой. Он все время страдал, а я была оглушительно счастлива. Рядом с ним я как дурочка все время улыбалась. А он смотрел на меня и вздыхал: «Маленький мой глупыш»… «Разве правильно прятаться счастливым людям? – недоумевала я. – Их надо водить по улицам и площадям, чтобы все видели: вот как бывает!»

– Я не брала у него денег, хотя он предлагал. Не могла, – говорила Маринка. – Знала, что деньги эти небольшие отрываются от семьи, детей… А еще я не спрашивала его о родных и не задавала вопросов, но рассказывала о своем детстве… Представляешь, он плакал!

Казалось, Марина и сама сейчас заплачет – даже столько лет спустя.

– О будущем не говорили. Понимали, что его нет. Хотя однажды он сам начал этот разговор. «Ты, наверное, ждешь от меня каких-то решений?» – спросил. Я покачала головой, а он утверждал, что так не бывает, это противоречит здравому смыслу, все женщины хотят семью и детей… Я честно ответила, что живу настоящим и в настоящем счастлива… Мне кажется, он не поверил, – но к этой теме больше не возвращался… А ты… Ты совсем не помнишь его, Ален?

Ошарашенная рассказом, Алена покачала головой:

– Совсем. Он не читал у нас, откуда мне помнить.

Марина открыла кошелек и достала фотографию.

Она была черно-белой, старой, потертой.

– Странный портрет – в овале, как на памятнике, да? Знаешь, откуда? – Марина рассмеялась. – Со стенда свистнула! Наглым образом сорвала – и тикать! А потом подумала: неправильно. Могут что-то заподозрить. Вернулась – и сорвала еще две: какой-то тетки и мужика. Конспираторша… Ну, те-то, ненужные, сожгла, а эту… Подклеила сзади, обернула в целлофан и спрятала.

Алена разглядывала невнятную фотографию, но профессора так и не вспомнила. Хорошее интеллигентное лицо с бородкой. Волосы, зачесанные назад. Светлая рубашка, галстук, борта пиджака – все, что вошло на официальное фото.

– Он был чудесный! – вздохнула Марина. – Лучше я не встречала. Ни тогда, ни потом…

– Почему «был»? – осторожно спросила Алена.

– Умер, – буднично ответила Марина. Я сдала сессию и уехала к своим. Совесть замучила. Нагрузилась – и вперед. Мы с ним попрощались до сентября. В августе он собирался на море, разумеется, с семьей. И там, в поселке, я поняла, что беременна… Я была растеряна и счастлива одновременно. Как он отреагирует? Какое примет решение? Но рожать собиралась в любом случае: ребенок от любимого – счастье. Да и казалось почему-то, что он тоже будет рад… А когда вернулась…

Марина замолчала, отвела взгляд, но скоро взяла себя в руки и продолжила:

– Когда вернулась, зашла по каким-то делам в деканат. За справкой какой-то, не помню. Захожу, и первое, что вижу – его портрет, перетянутый черной креповой лентой. Возле портрета цветы, еще свежие, не увядшие. Значит, недавно… Да и не висят некрологи подолгу, сама знаешь: неделю-две, в зависимости от статуса… И я застыла. Из глотки крик рвется, я горло сжала, чуть сама себя не удушила: синяки остались. Стою и стою, ни туда ни сюда. Как статуя. А тут Верочка, секретарша, меня засекла – чего, мол, Антипова? Я и спросила… «От сердца, кажись, – сказала Верочка. – Заплыл далеко, а там вода холодная, ну и… Домой в цинке доставляли… Жена просила помочь с деньгами…» В тот день я просто напилась. Весь следующий – проспала. Хотелось одного: прийти на его могилу и поговорить с ним. Рассказать, как я скучала… И как люблю его.

Марина надолго замолчала.

– Пришла? – тихо спросила Алена.

Марина кивнула.

– Только легче не стало… Выкидыш случился на третьем месяце. Странно, да? Молодая здоровая баба – и нате вам. Не пила, не курила, ходила осторожно… Я очень, очень хотела этого ребеночка! Наверное, выкинула на нервной почве, из-за жуткого стресса. От страшного горя, которое жило во мне. Я его чувствовала, представляешь? Такой огромный, черный, овальный каменный шар, который шевелился, давил изнутри. Видимо, моему ребеночку не понравилось такое соседство…

Плохо Марине стало на улице. Она потеряла сознание – подобрала скорая помощь. Через день все закончилось, а через два она вернулась в общагу.

– Тебя тогда не было, – продолжала рассказывать Марина. – Ты была в Братиславе. Никого не было: ни его, ни тебя. Ни ребенка… Была только я, я одна. Но ничего, мы, бабы, живучи как кошки. Отвалялась и… Принялась за уборку – ты должна была скоро приехать…

Марина снова замолчала. Алена не торопила подругу.

– Только потом я поняла: он меня спас. Останься он жив, я бы никогда его не разлюбила. Никогда. Так бы все и тянулось – пять лет, десять… А мне надо было жить дальше, учиться, устраиваться на работу, жить! Или начинать пить, что было проще. Но ты меня знаешь, – улыбнулась Марина. – Я выбрала жизнь. Отпустило спустя годы, когда я закончила институт, пошла работать, стала делать карьеру, сняла угол, потом комнату, потом квартиру. Купила машину: сначала подержанную, а затем и новую. На Новый год поехала в Вильнюс – и сразу поняла, что корни мои отсюда. Все было родным… и как будто знакомым. В общем, родина. Там я и встретила Йозефа. Через десять лет. Когда поняла, что имею право.

Те несколько дней, проведенные с Мариной, были абсолютным праздником. Пять дней солнечной Праги. С погодой им повезло – стояло настоящее бабье лето: золотистые листья устилали брусчатку и кружились от легких коротких порывов ветерка, цепляясь за каблуки и носки сапог.

Гуляли допоздна, пока ноги держали, и еле доползали до гостиницы (слава богу, она была в центре, в пяти минутах от Староместской площади), еле ползли на второй этаж. Крошечный лифт, похожий на шкатулку из красного бархата, по ночам отключали. Портье – высокий, худой, галантный, словно из девятнадцатого века, старик – спал прямо в кресле у стойки, на которой стоял пустой стакан из-под чая. Старик громко всхрапывал, и Алена с Мариной, прыская как девчонки, пригибаясь, взбирались по узкой, устланной истертой дорожкой, лестнице.

В номере сразу же падали на кровать. Кровать была поистине царской, да и сам номер большим, даже огромным – с высоченными потолками, витиеватой лепниной, огромной хрустальной люстрой, старинным скрипучим шкафом и двумя разномастными креслами.

Стоило раздвинуть пыльные, сто лет не стиранные шторы, как взгляд упирался в окна соседнего дома. И возникало ощущение, что ты там же,