Республика счастья - Ито Огава

Он уставился в экранчик навигатора и затыкал кнопками на его панели.

— Может, куда-нибудь на реку? — предложила я.

В моем представлении префектура Коти всегда была связана с диким морем и настоящими горными реками. Конечно, вокруг Камакуры тоже есть и море, и горы, но все речки в них узенькие и мелководные.

Впрочем, в Коти даже море с горами совсем не тех масштабов, к каким я привыкла. Здешние море и горы распахиваются перед глазами внезапно, всякий раз поражая тебя своими щедростью и уютом. Вот и жители здесь такие же. о каждом приезжем заботятся так, что порой и не знаешь, куда деваться от их гостеприимства. Чем-чем, а людьми и природой боги эти места не обделили. Настоящий рай для души и глаз…

* * *

Мицуро вел машину не торопясь. И вскоре привез меня на берег реки под названием Ниёдо-гава.

Выйдя из машины, мы зашагали вверх по течению реки и за очередным поворотом услышали грозный рокот водопада. Воздух вокруг заискрился и посвежел от влаги.

Когда же перед нами разверзлось целое озерцо с бурлящим котлом водопада, мне почудилось, будто мы и правда в раю. Сбегавшая с гор вода была так кристально чиста, что на глубоком дне озера различался каждый камешек. Цвет у воды — чистейший салатно-голубой. Как выглядит водная лазурь, я узнала впервые в жизни.

— У местных даже цвет такой есть — ниёдовый, — пояснил Мицуро. — Синевато-зеленый, как Ниёдо-гава…

— Круто! — восхитилась я.

В прозрачной воде плавали мелкие рыбки.

— Эх! Жаль, что не взяли купальник и плавки! — сокрушенно вздохнул Мицуро. Но мне для полного счастья хватило бы помочить ноги.

Скинув кроссовки, я зашла в воду и, опираясь на руку Мицуро, осторожно ступила босыми пятками на округлые голыши.

Ледяная вода обняла мои ноги так нежно, что в первый десяток секунд я чуть не растаяла от удовольствия. И лишь затем пальцы ног заломило от холода.

Чтобы согреть их на солнце, я забралась на прибрежный валун и закрыла глаза. Мир под моими веками стал цвета красного мрамора, и птицы в этом мире пели особенно сладко.

Вытянув ноги на валуне, я растворялась в фантазиях, когда Мицуро вдруг достал что-то из рюкзака.

— Держи! — сказал он и протянул мне крохотный синий футляр. — Это тебе от матери. Я говорил ей, дескать, твой подарок, сама и вручай. Но она не хочет, чтобы ты думала, будто старики тебе что-то навязывают… В общем, если вдруг носить не захочешь, они не обидятся.

Я осторожно открываю крышку. И вижу внутри кольцо.

— Изумруд?! — поражаюсь я.

— Отец подарил маме в молодости, — поясняет Мицуро. — Это колечко ей всю жизнь нравилось. Но со временем ее пальцы стали крупнее, и оно перестало налезать. Хотя вроде на мой выпускной еще надевала…

Я примеряю колечко на средний палец левой руки. Идеально.

— И что… я правда могу это принять?

— Только если нравится!

Это кольцо с изумрудом хранило в себе историю семьи Морикагэ. Возможно, оно пришло ко мне слишком рано. Но я очень хотела стать той, кто его достойна.

Мы вернулись к машине и поехали обедать местным набэяки, куриным рамэном в глиняных горшочках, который так настойчиво рекламировал нам отец Мицуро. А после обеда отправились дальше — любоваться той же рекой, но уже с других точек обзора.

Вода подобна огню — и любоваться ею можно так же бесконечно. Стоять у горной реки и, не отрывая глаз от потока, слушать, как Мицуро-сан вспоминает о своем детстве, было настоящим блаженством. В следующий приезд стоит взять в такой поход Кюпи-тян. А то и заночевать здесь в палатках. Могли бы покататься на каноэ, поплавать, порыбачить… На берегу хорошей реки приключений хватит на всех.

* * *

На обратном пути мы припарковались в зоне отдыха, где накупили местных сувениров и деликатесов. И уже ближе к вечеру вернулись в дом Морикагэ.

Едва мы ступили из прихожей в гостиную — бабах! — вокруг нас взорвалось сразу несколько детских хлопушек. И не успели мы опомниться, как нестройный, но дружный хор затянул на весь дом:

— Поппо-тян и Мицуро! Пусть вам небо шлет добро!

Все напоминало чей-то жизнерадостный день рождения. В гостиной, помимо членов семьи, оказалось полно гостей, а стол просто ломился от блюд.

Этот сюрприз нам готовили целый день.

Все дружно выпили, и началось веселое о-кя́ку. Так у них в Коти называют праздничные застолья.

Огромные тарелки сава́ти-рёри[58], расставленные на столе, были до краев заполнены закусками всех мастей: от суси и сасими вперемежку с овощами до местных блюд, которых я и в глаза никогда не видела.

— Пробуй сама что хочешь… Не стесняйся! — подзадоривала меня свекровь. Но ее призывы никак не помогали сообразить, с чего начать.

— Мицуро! Объясни уже бедной Хатоко, где тут что на тарелках и как это есть! — насмешливо пристыдил сына отец, уже весь красный от выпитого. Любопытно: все вокруг давно перешли со мной на Поппо-тян, но свекор упорно продолжал называть меня Хатоко. Так делали только он и Мицуро.

— Вот эти ломтики — полосатый тунец! — кинулся объяснять мне муж. — Вообще-то он сырой, но чуть подкопчен на гриле… Здесь — сасими из златоглазки…[59] Вон там — мохнорукие крабы цуга́ни. А это — мурена, обжаренная во фритю…

— Мохнорукие крабы? — переспросила я.

Свекор, слушавший нас, тут же радостно подключился к беседе:

— Отличный вопрос, Хатоко-сан! Цугани — краб особенный…[60]

Он пустился в долгие объяснения, и Мицуро переключился на разговор с двоюродной теткой, сидевшей напротив. А лекция его отца, насколько я поняла, сводилась к тому, что местный краб цугани гораздо вкуснее своего шанхайского сородича.

И хотя уже поданного савати-рёри хватило бы до утра, мать с сестрой Мицуро подносили всё новые и новые блюда.

— А теперь — какэра-дзуси! — объявила очередное угощение свекровь, выставляя на стол нечто вроде огромного разноцветного торта.

— Ленивые суси со скумбрией, — тут же «перевел» Мицуро. — Готовила моя двоюродная тетка. Эту штуку нужно резать на отдельные порции, как пирог…

Помимо этого, мне со всех сторон подливали саке. Да еще и чашечку подсунули специальную, с трещинкой, — чтобы каждую новую порцию я тут же выпивала залпом, пока не пролилось. Мицуро, постоянно сидевший рядом, сообщил мне, что у местных эта дружеская разводка называется «бэкуба́й». Но я была уже слишком пьяна, чтобы сообразить, какими иероглифами они это слово записывают[61].

Я бросила взгляд на часы. Еще