Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

я делаюсь слезлив и едва не открываю все свои козыри убийцы из-за угла. Я умоляю Транквилина рассказать мне про единственную тень, которую, я знаю, он видел в скитаниях. Транквилин погружается в свой портфель и поднимает оттуда гипсовый бюст женщины. Я смотрю и вижу знакомые уста и гладкость кожи. Я трогаю и чувствую прохладу ее тела.

– Она? – интересуется Транквилин.

– Она! – выдыхаю я вместе с какими-то частями моей грудной клетки, кажется, вместе с ребрами. – Ты сам это делал?

Вместе с пустыми бутылками Транквилин сдвигает мой вопрос к краю стола и раскисает, пригорюнившись, смотрит на меня слезящимися глазами.

– Помнишь детство?

Я не понимаю и плохо слышу, мне не до чего: я смотрю на женщину.

Транквилин не унимается:

– Помнишь, нам рассказывали про зоопарк? Главное животное в зоопарке – слон… Нам снился слон, пока мы ждали, когда же нас поведут в зоопарк. Помнишь, мы пришли в зоопарк? Помнишь, мы подошли к воротам? Ты показал на контролера, проверявшего билеты. Помнишь, как ты назвал его?

– Я сказал, что это слон.

Я помню, но ничего не понимаю.

Транквилин переворачивает гипсовую фигуру и объявляет (в его голосе я слышу знакомые нотки – на мгновение мне кажется, что и в нём ворочается зеленый колючий попугай):

– «Бюст женщины»! Цена семь рублей!.. Тут с копейками. Тираж, к сожалению, не указан.

На том месте, которым бюст гипсовой плотью срастался с остальным телом, я вижу синий штамп торгующей организации.

– Ты хочешь сказать, ее вообще нет? – с удовольствием оттого, что в ближайшую минуту убью Транквилина, говорю я.

– Ты догадлив, – куражится его попугай.

– А ты лжешь! Благородный ассенизатор погрязшего человечества! Вовсе ты не похож на пыльную швабру! Да ты такой же урод, как и я, от своего дерьма не лучше! Скиталец, бессребреник! Просто хочешь выгадать ее для себя! Может, сыграем в карты?..

Меня несет к скалам. Во мне появляется нарастающий вой, идущий от спины. Голова превращается в аэростат и рвется улететь. Сейчас я убью Транквилина. Он, видимо, хочет сделать то же самое. Я нащупываю бутылку. Транквилин бьет меня в глаз нашей левой рукой. Вместе со стулом (бутылка у меня в руке) я падаю на пол, как клоун. Оказывается, в животе у меня стоит гиря, и я долго барахтаюсь, прежде чем подняться (бутылку я из руки не выпускаю). Я дерусь с этой кучей окаменевшего навоза, погибая от омерзения. Мы молотим друг друга единственной левой рукой, перехватывая ее друг у друга, как палку. Спьяну мы ничего не чувствуем. Вдруг мы оказываемся лицом к лицу двумя огромными приседающими злодеями. Я высоко поднимаю бутылку и, зацепив люстру, бью Транквилина по голове с правой стороны, где он не может защититься рукой, без сомнения, я хочу его убить. Почему-то вместе с бутылкой на острые осколки разлетаются мои зрачки и всё, что я вижу. Потолок, комната, дом, ночь погребают нас до утра.

Когда мы с Транквилином открываем глаза, уже светло. Произошли изменения. Ну, во-первых, у нас теперь два тела, по одному на брата – можно сказать, со всеми удобствами. Мы ощупываем каждый свое, странно поглядывая друг на друга. Во-вторых, мы с Транквилином говорим и действуем так, словно молча согласились между собой на что-то.

Голова у нас трещит с похмелья и драки. Несмотря на это, мы вдруг обнаруживаем в себе стихи, как отросшие запущенные ногти или волосы. Мы сочиняем. Пусть мы наполовину дурачимся.

– Рифму к слову «Цинандали»

Я искал в своем желудке…

– Оказалось рифмой пиво…

Разве вчера мы пили «Цинандали»?

– Ты пошляк, – говорит Транквилин.

Мы идем в магазин, берем пива и возвращаемся. Мы сидим за вчерашним столом. Голова моя похожа на поднебесное пространство с облаками и холодным туманом. Голова Транквилина ни на что не похожа. Впрочем, может быть, она напоминает желто-лиловую грушу, которая лежит на боку, только ей не хватает торчащего из правой, распухшей от удара стороны, черенка. Что внутри, неизвестно: теперь это чужая голова.

В комнате вместо люстры под потолком висит несуразный плод формы табачного дыма. Мы решаем, что он созрел и все соки в нём нашли свои начало и конец. Я влезаю на стул и осторожно снимаю его, прижимая к груди единственной рукой. Я осматриваю плод со всех сторон, обнюхиваю его, прикладываю к нему ухо и даже стучу по нему, проверяя его на звук, как арбуз. Наконец, положив руку на него, я настаиваю:

– Здесь легкая живая тень…

– И темный лес беспочвенных фантазий! – смеется Транквилин, но, по-моему, он, как и я, чувствует лавровый венок на голове и лиру в единственной руке.

– Идем? – говорю я, словно мы оба знаем, куда я предлагаю пойти.

Мы продолжаем действовать по нашему молчаливому согласию. Именно поэтому Транквилин выходит из комнаты, как человек, на что-то решившийся. Он возвращается умытый и выбритый, источая невероятную смесь запахов хорошего одеколона и окаменевшего навоза. Смотреть на Транквилина смешно и жалко. Транквилин смущается и пыхтит, словно пытается спрятать в карман свою парадную физиономию.

– Идем, – говорит он сквозь зубы.

Мы выходим на улицу. Мы несем плод единственной актрисы двумя растущими из сердца левыми руками. Ветер доброжелательно пожимает наши пустые рукава, словно у нас есть и правые руки. Единственная актриса принимает в нас доброе участие и рекомендует князю Потёмкину. При встрече режиссерствующий князь Потёмкин говорит фразу, полный смысл, чувства и значение которой в точности передают следующие слова:

– Будем снимать кино!

Кино мы не снимаем – мы ставим спектакль. Единственная актриса, бледная от постоянной тени кулис, играет свою роль с ходу, как из последних сил (говорят, она всегда играет, как из последних сил).

– Она вытянет всё, даже если ты написал дерьмо! – говорит режиссерствующий князь Потёмкин.

Я обижаюсь, но ненадолго, потому что некогда. Мы с Транквилином репетируем до одури. К его противоречивому запаху одеколона и навоза я привык так же, как к своим красным полоумным глазам в зеркале, как привык к рампе и режиссерским проклятиям:

– Что здесь у тебя за дичь: зима – белая сухая ванна со стеблями мертвых растений! Какие прикажешь ставить декорации?

И т. п.

Наша жизнь в театре напоминает стремительное падение с лестницы. Не успев сосчитать ступеньки, мы падаем в премьеру.

Пустой зал набит до отказа. Князь Потёмкин прячется за кулисами и волнуется до пота. Когда поднимается занавес, князь, по его собственным словам, испытывает какие-то родовые схватки. Мы с Транквилином играем хорошо, потому что не портим игры единственной актрисы, – иначе говоря, на розовом кусту не появляются два желудя.