Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

этих заключенных как манны небесной. И не войди тогда мы в зону или хотя бы чуть-чуть задержись на долгом и трудном пути, – а уж про этап я авторитетно, из первых рук, хоть на публику, хоть без публики, могу сказать, что это уж точно нечто более продолжительное и менее приятное, чем суточная прогулка по свежему воздуху в окрестностях живописного озера, которую администрация так ревниво ставит себе в заслугу, между тем как она могла быть нарочно подстроена внешними инстанциями для проветривания мозгов, – так вот, не подоспей мы в нужную минуту – и фактически получилось бы, что прошедшая многолетнюю подготовку и закаленная в борьбе с преступностью юристка послана к озеру с одними собаками – а много ли проку от дряхлых псин, которых еще и кормить надо, – на верную и бесславную гибель. Потому что ни в одном месте лишения свободы администрация не строит сама себе теплые казармы и служебные помещения – для этого используется труд заключенных. А правовед призван заниматься тем, чему его учили в школе, на студенческой скамье, потом в недрах самой судебно-следственной системы, и в чём он достиг совершенства. Каждому, как говорится, свое… Словом, с приходом к озеру первого этапа всё тут встало на свои места и обрело такой прозрачный и законченный смысл, что он уже не требовал ни письменных, ни устных, ни каких-либо иных разъяснений извне: администрация Колонии устанавливает и поддерживает внутренний распорядок, в то время как заключенные создают на скорую руку пригодные для несения службы условия, строят, сколачивают на первый случай времянки, по-быстрому кладут печи, поддерживают огонь, занимаются заготовками и в конце концов поддерживают в форме охраняющих их собак. Одним словом, усиливают натиск на отступающие холода, спеша на смычку с наступающим теплом, не подозревая о его коварстве. До сегодняшнего вечера у всякого была своя колея, и по этим колеям всё в Колонии, хоть и со скрипом, двигалось в заданном направлении. А теперь что?

Горбун умолк и вместе с начальницей принялся следить за булавкой, которую она в этот момент сосредоточенно закалывала в край блузки, расстегнув верхнюю пуговицу, уткнув подбородок в грудь и слегка выпятив от усердия губы.

– Теперь… – повторила Зина, пряча острие внутрь булавочной головки и поднимая лицо, тонкие губы ее сжались и язвительно дрогнули. – И теперь все желающие следить за ходом мыслей внешних инстанций могут найти в них строгую очередность. Почему бы не пополнять контингент Колонии в шахматном, к примеру, порядке, попеременно двигая то белые фигуры, то черные? Первыми введены ценные, как ты выразился, кадры, затем в самый нужный, без сомнения, момент прислана рабсила – заключенные, – а когда эти последние настолько тут освоились, что стали выходить из-под контроля имеющейся администрации, о чём свидетельствует и этот форменный допрос, учиненный арестантом начальнице Колонии, ну, тогда внешние инстанции подтянули сюда для укрепления порядка свежие силы юристов. Всё закономерно, и даже более чем. В том повороте, какой получило сегодня развитие событий, проглядывает логика даже не внешних инстанций, а самих заключенных. Именно злостным неподчинением начальству такие отрицательные типы, как ты, Гоша, вынудили принять в отношении тебя и всего контингента Колонии соответствующие меры. Распоряжения спускаются извне, а нашептываются изнутри. Я так и думала, что своим сопротивлением режиму – тление этого глухого протеста ощущается постоянно – и упорным стремлением гнуть свою линию вы ничего, кроме дополнительных цепей, себе не выкуете!

Гоша помедлил – то ли хотел как можно глубже впитать и запомнить сказанное начальницей, то ли давал Зине возможность как-то смягчить свои слова, – и лишь когда убедился, что она не хочет ею воспользоваться, сухо кашлянув, произнес:

– Подспудное ощущение скрытого тления глухого протеста звучит, конечно, впечатляюще, но для обвинения в «сопротивлении режиму» нужны более осязаемые доказательства. Мало кто сомневается в том, что они у администрации есть, и пусть она их выложит, но только не сейчас, не в таком составе, – ведь в сопротивлении режиму обвиняемся, если мне не изменяет слух, мы, то есть все заключенные. А отсутствующие не наделяли меня полномочиями ни опровергать это обвинение, ни соглашаться с ним, давая признательные показания.

– Разве ты не местный авторитет? – ввернула Зина, однако горбун, пропустив ее слова мимо ушей, продолжал:

– Это всего лишь переговоры – да нет, какие переговоры! Всего лишь просьба дать разъяснение по одному-единственному пункту: как быть дальше? И ответа домогается не растревоженная толпа. В администрацию явился всего один заключенный и, скажу без ложной скромности, не задал ни одного постороннего или формального вопроса, между тем как на форменных допросах по десять раз могут интересоваться чем угодно, включая самоочевидные вещи: видят горб и спрашивают: «горбаты?», уставятся на живот и уточняют: «пузаты?» – вот что такое настоящий допрос! А когда на осторожные попытки коснуться животрепещущей темы отвечают встречным вопросом, или уводят разговор в сторону, или сводят его к шутке, для чего встают на точку зрения оппонента, оглупляя ее, то это уже ближе к форменному замалчиванию проблемы. Но раз начальница выбрала такой путь – придется принимать вызов и всерьез опровергать все доводы, включая выдвинутые для отвода глаз. Если на этом пути администрация потеряет лишнюю частицу своего драгоценного времени, то, будем считать, она сама выковала эту потерю! – Гоша поосновательнее утвердился на локтях, ободранные ладони он продолжал держать под мышками и всем корпусом подался глубже в оконный проем, уже почти нависая над Зиной и поглядывая на то место, где, слегка топорща форму, хотя начальница приглаживала ее рукой, пряталась невидимая булавка. – Так вот, в шахматном порядке логики нет, потому что поочередное пополнение Колонии то арестантами, то спецами только сбивает с толку и срывает график подготовки к зиме. Меня могут спросить: что это за график и кто его вводил? Рука хоть одного уполномоченного вычерчивала его хотя бы сухой веткой на прошлогоднем снегу? Кто-либо из контингента Колонии видел его хоть одним глазком? Разумеется, нет. Но он и не нуждается в формальных подтверждениях. Было бы странно, если б они имелись, – ведь профессионалы высокого ранга с присущей им способностью всё схватывать на лету и на лету же отдавать распоряжения никогда не разжевывают свои руководящие указания. При страшной занятости, сутолоке и спешке, которые царят во внешних инстанциях, поскольку их захлестывают волны судебных тяжб, там не могут обременять себя лишними формальностями. Ревностные службисты, может, и рады бы чинно, как грамотные шахматные мастера, записать на бумаге ход после того, как он сделан на доске, то есть в практике, но крайне редко могут позволить себе