Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

ужасным соблазнам Колонии и отвернулись, раскусив коварство. Они даже ни разу не оглянулись! Ей бы хотелось, чтобы они говорили не по-русски, на непонятном языке, а не на том же, что весь этот сброд. Наверное, у них есть веские основания, пусть пока не совсем ей понятные, по которым они решили терпеть лесной холод.

За неимением рюкзака Цаца сложила вещи в ранец и, понимая, что больше похожа на ученицу, чем на туристку, открыла створки окна, которое от колодца не было видно. Она тоже хотела уйти, не оглядываясь и не унося на себе чужие липкие взгляды. Барак топили круглосуточно, за окно хлынул теплый затхлый воздух, и в его дрожащем мареве деревья стали извиваться, словно водоросли. Выскользнув наружу, девочка оставила окно открытым, живо представив, как местные авторитеты будут ежиться и стучать зубами, – пусть напоследок вспомнят о ней через пару часов, когда она уже забудет об их существовании, навсегда уйдя отсюда с четвертым этапом, туристское облачение которого говорило о явном нежелании менять кочевую жизнь на теплые нары.

Хотя Цаца приблизилась к зарослям, предшествующим лесу, когда этапники в них уже скрылись, она не сомневалась, что нагонит троицу, но внезапно поднявшийся ветер нарушил ее планы. Лес заскрипел. Этот хруст тяжело охающих, кряхтящих и мерно скрежещущих стволов горбун объяснял как жалобы душ тех, кто сгинул на этапах, не дойдя до Колонии, но Цацу сейчас гораздо сильнее тревожило то, что в скрипе леса нельзя было услышать звук собственного голоса, не говоря уже о шорохе чужих удаляющихся шагов.

В такой ситуации оставался шанс перехватить путников на мосту. Хотя они не могли знать окрестности Колонии, чутьё опытных путешественников должно было привести их именно в эту точку. Венера, для которой мост служил главным ориентиром при патрулировании прилегающей к озеру территории, утверждала, что через мост лежит кратчайший путь на выгарки.

В отличие от остального контингента, Цаца считала центром Колонии не озеро, а мост, перекинутый через текущий из озера ручей задолго до того, как здесь появился первый этап. Хотя Шуйский с Гошей любили назидательно повторять, что все дороги ведут к озеру, в понимании Цацы все они вели от озера на мост. При этом он не был единственной переправой. Наоборот, мелкий ручей проще было перейти вброд, минуя железобетонное сооружение, увитое плющом и ощетинившееся на подступах колючим кустарником. Прямо на мосту, протянув ветви к его ржавым, обрушенным перилам, рос старый приземистый осокорь. Местами его корни выходили из земли, перемешанной с бетонным крошевом, и переплетались с арматурой, торчащей из растресканных плит. Казалось, дерево и мост сцепились в смертельной схватке, и одно уже не могло рухнуть без другого. На мосту водилось огромное количество змей – они вносили какое-то мрачное оживление в эту молчаливую, неподвижную борьбу. Пытаясь понять ее причину и просто потому, что ей нравилось, Цаца подолгу задерживалась на мосту. Под слоем песка и пыли она отыскала еще не стертые временем зазубрины от гусеничных траков, а в одном месте – даже отпечаток босой ноги, видимо, оттиснутый в застывающем бетоне игриво настроенным рабочим. Лес мог ополчиться на мост за то, что тот хранил не только следы, но и звуки большой жизни, бурлившей тут до основания Колонии. Иногда Цаце казалось, сюда доносился слабый гул автомобиля, – и девочка представляла себя в кабине мощного вездехода, выползающего на шоссе из глубокого кювета. Порой слышалось и призывное «ау», которое, впрочем, моментально заглушал назойливый птичий щебет.

Давно прошло то время, когда Цаца, превозмогая боль в горле, пыталась откликнуться на зов и бежала сквозь чащу, сузив глаза от царапающих лицо веток и рискуя через пару минут услышать «ау» уже за спиной. Она вынуждена была согласиться с авторитетами Колонии в том, что «для побега шума воли недовольно», но не разделяла мнение, согласно которому лес, на благо Колонии, разбавляет своими звуками гул моторов и людские голоса, – иначе, дескать, они сведут с ума. Придерживаться такой малодушной точки зрения мог только тот, кто боялся даже мечтать о свободе, ведь там всё в чистом виде: слепящие огни города и захватывающие дух перспективы улиц. Конечно, глупо надеяться, что тебя поселят в доме с окном на лес и проведут телефон с птичьим посвистом вместо звонка. Цаца лично обжила бы и полуподвал, из которого ничего не видно, кроме колес прыгающих по ухабам грузовиков, идущих по обочине ног и барабанящих по стеклу пальцев (какой шалун удержится от такого соблазна, зная, что чья-то физиономия скрыта за верхним краем рамы!). Такие картины, которые часто рисовались Цаце и которые горбун назвал бы несбыточными фантазиями, с приходом отставших от четвертого этапа стали реально достижимой целью. Пришельцы знали – девочка это чувствовала – кратчайший путь к ней. И они двигались по нему с головокружительной быстротой: прошли за полчаса Колонию, как стальная спица сквозь моток ниток, посрамив разглагольствование старожилов о том, что каждый новенький должен нащупать некий ускользающий кончик, потянув за который только и можно распутать клубок местных противоречий.

Цаца даже сказала бы, что четвертый этап проявлял чрезмерную спешку, но ведь она могла чего-то недопонимать. У новеньких могли быть свои расчеты сроков их этапирования: не исключено, что даже при таком убийственном темпе они лишь на склоне дней прибудут в пункт назначения. Про себя Цаца решила, что курс и скорость движения, а также маневры, – дело ведущих, а ее, ведомой, задача – стойко переносить все тяготы и лишения выбранного ими маршрута, безропотно идти следом за теми, кому решила довериться.

Согретая быстрой ходьбой и взбудораженная перспективами, которые открывались ей уже сейчас, девочка вышла на мост. Обычно задорно стоящий на покосившихся быках, как коренастый кривоногий моряк-крепыш, сегодня в сгустившихся сумерках он показался ей поникшим, глубже обычного вросшим в землю. Она с трудом различала его очертания, придавленные громадой осокоря. И всё же это была великолепная схватка с лесом, упорство, с которым мост выдерживал колоссальное давление кряжистого ствола, воодушевляло: и один в поле воин.

Ветер стих, и лес смолк. Только волна с едва слышимым плеском точила сваи. В небе проступили никого в Колонии не интересовавшие звёзды. Мороз крепчал, быстро сковывал тело. Цаца хотела вязать, надеясь согреть хотя бы руки, но уже не было видно петель. Она села под дерево, прислонившись к нему спиной и давая отдых ноющей от усталости шее. Затаившись, она ждала не меньше часа и промерзла до костей. Ей казалось, кровь в жилах превратилась в стекло. Цацу могла бы согреть уверенность, что рано или поздно путники