Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

от кого они исходят. У нас, жулья, издевка за шутку не считается. Да уж, такое у нас ремесло, что к собакам занесло. Известно, поскольку до поры вор-вор, сиди, как топор, и мне надо было как-то проводить время, я вел себя от скуки, как ряженый на масленицу, только дурачился серьезно: как хозяйка, покрывшись женским платком и закутавшись в вещи из ее гардероба, брел за ней на ферму. Я даже копировал ее походку стареющей деревенской модницы. Наверное, получалось похоже, когда она проходила мимо машинного двора и какой-нибудь механизатор беззлобно, чтобы согреться, пытался ущипнуть меня вместо нее, я готов был лопнуть от смеха.

На ферме, не забывая держаться за ее спиной, я первым делом шел к телятам. Они мне дышали в лицо теплым паром, а я им – дымом. Я тогда чаще курил, чем теперь, – ведь сигареты были тоже хозяйские, а вору краденый табак неприедчив. Сигареты она курила с фильтром, болгарские, не то что эти самокрутки, для которых я сушу табак из окурков, найденных в лесу Венерой, и не знаю, кто их начинал курить: вертолетчик или наш друг заключенный.

Пока я продевал телятам во влажные ноздри сухие кольца дыма, а они презабавно мигали и морщились, хозяйка тоже курила, прикусив сигарету в крепких ровных зубах с блеском золотых коронок в просвете приоткрытых губ, и, щуря глаза от своего же дыма, поила телят из бутылочки, а потом сыпала свежую подстилку – словом, трудилась. Ей было незазорно. И так это аппетитно у нее получалось, таким отточенным и грациозным в своей выверенности было каждое движение, что уже обязательная лень, на которую обрекли меня суровые законы жулья, становилась мне в тягость. Вынужденное безделье казалось вдвойне незавидным оттого, что в телятнике было холодно. И только при случайном падении, больно растянувшись всем телом на угловатых кучах мерзлого навоза, я получил повод для того, чтобы, якобы приплясывая от боли, одновременно разогнать кровь и согреться. Но, разумеется, при этом я даже не ойкнул и не привлек внимание хозяйки. Никого другого я не опасался. На свете есть мало чего безлюднее и безопаснее зимне-стойлового периода. По выражению самой хозяйки, на ферме работали полторы лежебоки, и, конечно, не им было за мной уследить.

Словом, до конца рабочего дня я присматривал, как она на меня горбатится, и пребывал в наивной уверенности, что дисциплинирую ее одним своим присутствием, хотя мне нынешнему кажется наивным свое тогдашнее самомнение. Но в то время я еще не сталкивался с судебной машиной и не знал, что ожоги бывают не только от огня, мир казался мне полон радужных перспектив, а сам я себе казался, как всякий молодой жиган, неуловимым и неприкасаемым, ну точь-в-точь как вы выдавали себя за залетных птиц, надеясь пройти Колонию насквозь прямым, как стрела, путем, не догадываясь, что она согнет каждого в бараний рог.

С этими словами горбун, который при общем молчании вел разговор, сделал паузу, давая возможность новеньким ответить на эти слова, но то ли им нечего было возразить, то ли они невнимательно слушали, то ли, наоборот, в нетерпении ждали продолжения повествования, но промолчали. Гоша развел руками: дескать, его дело – пригласить к диалогу, а их дело – отказаться. И продолжал:

– Вечером, после возвращения с фермы, дом начинали осаждать праздношатающиеся посетители, и хозяйке стоило немалых трудов не превратить его в проходной двор. Устоять перед натиском теплой компании, набивавшейся в гости, ей не всегда удавалось, да она почти не артачилась. Потому что при всей грубости и бесцеремонности навязывавшихся они, помимо желания, создавали атмосферу злобно-веселого праздника. С улицы свистели и швыряли в окно снегом. Вдруг врывались в сени и бухали всем телом в дверь, отчего она лишь плотнее закрывалась, и стремглав мчались обратно, прежде чем хозяйка успевала выглянуть и увидеть, кто ломился.

В этой неразберихе были свои плюсы и минусы. Хозяйке делалось совершенно не до меня, но вместо того, чтобы пользоваться таким попустительством для укрепления своего положения, оборудования новых тайников и схронов, где можно было бы отсидеться, я, стыдно сказать, сгорал от ревности. Как же! Всю ту бдительность и зоркость, которая по праву принадлежала мне, хозяйка расходовала на визитеров и следила в оба за каждым их шагом. Я попал в двусмысленное положение вора, бессильно наблюдающего, как внезапно явившиеся непорядочные гости грозят растащить дом до того, как он успеет его обокрасть. Образно выражаясь, знакомый гость украдет одну чайную ложку, а незнакомый вор – всё столовое серебро. А ведь весь возможный ущерб от них не шел ни в какое сравнение с уроном, который мог нанести ей и ее имуществу я. И тем не менее на меня она обращала ноль внимания, зато провожала глазами каждый кусок, который они отправляли себе в рот. Нельзя сказать, чтобы она попрекала кого-либо из, так сказать, возлежащих на пиршестве этим куском, – напротив, умильно потчевала, язва! Но зачастую после того, как уже было сделано глотательное движение, проталкивающее угощение внутрь, выяснялось, что к нему привязана нить, конец которой держит хозяйка. Торжествующе скалясь, она принималась тянуть за нить и, как ребятня, издевающаяся над собакой, вытаскивала уже проглоченный кусок обратно вместе с тянущейся изо рта слюной. Эта отвратительная сцена была спровоцирована скотством пришельцев, но мне казалось, что воздаяние за нахальство было более жестоким, чем оно того заслуживало. Незадачливому обжоре – тоже. И, трезвея от ярости и моргая слезящимися красными глазами, он по-новому глядел на уставленный приготовленными кушаньями стол и на тяжеловесную роскошь обстановки. Королем чувствовавший себя и еще минуту назад сидевший развалясь гость скукоживался, горбился, смотрел исподлобья, и его напряженная поза говорила: «Ой ли, любой ли?» То есть он усматривал долг чести в равной жестокости ко всем гостям и сомневался, что она будет ко всем относиться одинаково. То есть он настаивал на равном жестком хлебосолии ко всем гостям и сомневался в ее честности. Хватит ли у нее духа вырвать у всей деревни те слюни, всхлипы и уморительный лепет и обрывки слов, которые она исторгла из его горла? С этого момента непривеченный гость становился приглядчивее хозяйки. Разумеется, это был не тот удав, чтобы меня выследить, а я не тот подопытный кролик. Он следил не за мной, а за хозяйским добром, но, видя, как оно оскудевает, делал выводы, и одна нелепая версия питала другую, еще более фантастическую. Мол, сперва еду подносит, а потом этот же кусок, как объедок для скотины, на базар уносит. Она и