Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

Пока горбун вел свой рассказ, Шуйский ловил каждое его слово и машинально подбрасывал дрова в костер, вынуждая этапников отсаживаться всё дальше, а Гошу – напрягать голос, чтобы треск и шум пламени не заглушал его слова. Яростно пошурудив в костре длинной суковатой палкой, отчего к вершинам деревьев взлетел столб искр, Шуйский насмешливо проговорил:

– Вообще-то, для того и воспитывается правосознание, чтобы граждане безотлагательно сигнализировали в органы о правонарушениях. Но нам нравится, как ты мечешь громы и молнии. Продолжай в том же духе и расскажи, как деревенская труженица собственными заскорузлыми руками сдала тебя в лапы оперативников.

– Меня сдала ее сестра! Я тысячу раз это повторял… – Гоша отвернулся и как-то еще больше ссутулился. – Кто ж знал, что у моей хозяйки в городе есть сестра, что эта сестра – законченная законница и что у нее есть знакомый следователь, который был ее кумом и по старой дружбе посмотрел сквозь пальцы на то, за что, вообще-то, по головке не гладят? Я имею в виду недонесение: хозяйка сразу должна была заявить на меня и возбудить уголовное дело по акту кражи, но она этого не сделала, и по ее халатности я за какую-то пару-тройку месяцев превратился из новичка в закоренелого матерого преступника. Это неудивительно – ведь я только и делал, что день и ночь упражнялся в воровстве. Изучил хозяйский дом от погреба до конька крыши и незаметно перестроил его, превратив в надежный воровской притон. Да, окопался я на славу! Как же я был наивен – думал, что фискальная система не захочет со мной связываться! Городские криминалисты – это тебе не сельские полуграмотные участковые. И по неопытности я еще недооценил значение личных связей в правоохранительной практике: по знакомству устраняются все препоны, непреодолимые для незнакомца. И следователь сказал: «Был бы ордер, а способ выкурить урку найдется». И когда начался процесс, я впервые увидел судью…

Но я забежал вперед. И вы можете подумать, что (ай-ай-ай!) у меня, как у несчастной Цацы (ее ведь судил трибунал однёрки, а в таком случае подсудимый не имеет права на защиту), не было адвоката. Был! Ну как же: я чуть не забыл о нём рассказать… Правда, на стадии предварительных консультаций, но я уже говорил, что они важнее самого процесса, который только оформляет заранее подготовленное решение.

Обескураженная консультацией, полученной от судьи, вдруг вставшей в позу прокурора, хозяйка всё-таки продолжала искать мнение независимого эксперта и не придумала ничего умнее, как обратиться к ее сынку. Далась ей эта семейка! Он жил в городе, и она, для сравнения, решила приобщить к делу мнение городского юриста. Как раз выдался подходящий случай. У той ветеранки погреб весной подтапливало грунтовыми водами, и сынок на выходные приехал поднять наверх картошку. Днем он ее поднимал, а вечером моя хозяйка его к себе заманила. Естественно, не обошлось без магарыча. Как известно, консультацию надо обмыть, чтобы буква закона в ней не оказалась слишком сухой. Слово за слово, шутками-прибаутками – ничего прямо говорить не принято. «Да» и «нет» не говорите, «черно с белым не берите», пригласите «на рюмочку чая», чтобы он заподозрил спиртное, но никак не профессиональные навыки. Но, может, она превысила дозу, или была иная причина, только с самого начала всё пошло наперекосяк. Само собой понятно: городскому юристу надо создать игривое настроение. Ведь его не упросишь всерьез поговорить о вопросах, которые не входят в круг его обязанностей. Мало ему в городе головной боли!

Одним словом, моя хозяйка переусердствовала: адвокат до того развеселился, что, когда она перешла к делу, он не мог настроиться на серьезный лад. Она уже давно говорила по существу, а он всё думал, будто его разыгрывают. И в иной обстановке мудрено прямо сказать: у меня за стенкой сидит вор. Он обшарил весь дом в своем притворном энтузиазме, а я держался за его спиной, дышал ему в затылок и едва не наступал на пятки. Отчего сам насмешник вызывал ухмылку. Конечно, если смотреть на эту картину серьезными глазами, можно было заплакать. Но не те у моей хозяйки были губы, чтобы распускаться, – рожденные для озорства реветь не станут. Хозяйке ничего не оставалось, как закрыть на всё глаза, махнуть рукой и тоже предаться веселью. Но я поеживался, предчувствуя, что не доведут до добра все эти хиханьки да хаханьки, и гадая, каким будет мое похмелье в этом чужом пиру.

Так оно и вышло. Утром ее вчерашнюю веселость как ветром сдуло. Было в этом что-то ненормальное, хлещущее через край: и в былой потехе, и в сменившей ее серьезности. Прежде, бывало, она заводилась без всякого видимого повода с моей стороны, и так, чтобы я слышал, обещала показать мне, где раки зимуют, ее дом, мол, не проходной двор и не воровская малина, жулика она не звала в квартиранты. Но всё это были не более чем угрозы. Они не столько пугали, сколько успокаивали, доказывая, что всё движется своим чередом, по пословице «собака лает, а караван идет». Зуба на меня у нее не было.

А в то последнее мое утро в деревне царило гробовое молчание. Она двигалась как тень, собираясь в город первым же утренним рейсом. Решение было принято: тут и гадать нечего, какая тебя ожидает дальняя дорога и какой казенный дом, когда твоя хозяйка, идя на прием к следователю, берёт книжку. Значит, она будет торчать в отделении, пока ее жилище не очистят от скверны, то есть от тебя, а чтобы не терять времени даром и отвлечься от грустных мыслей о кавардаке, который устроит в ее доме группа захвата, почитает детектив. Когда чаша весов окончательно склонилась не в мою пользу?

Может, еще до короткого предутреннего сна. Может, после. А может, решение пришло во сне. Так или иначе, толчком к нему послужила несостоявшаяся консультация. Я не дурачок – не хочу упрощать ситуацию и знаю, что в хозяйкиной чаше терпения накопилось много всякого, а всё равно думаешь о той последней капле, которая ее переполнила. И чем чаще я вспоминаю последний вечер на воле – а не проходит дня, чтобы я его не вспоминал – о чём думать сидя в колодце и копая землю, – тем больше я склоняюсь к мнению, что консультацию он всё-таки дал. И она провела бессонную ночь, чувствуя это и пытаясь ее расшифровать, но не сумела. И я тогда не понимал то, что вижу