Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

над ситуацией. Как в другом месте и в другое время, в коридорах суда, когда сопротивление обстоятельствам было бесполезно и Цаце ничего не оставалось, как только взять всю вину на себя, она, наоборот, упорно комкала разговор с судьей, упорно пытавшейся побеседовать с ней по душам.

Зато теперь – Цаца запустила пальцы глубже в густую шерсть собаки и собрала ее в горсть – вот где у нее нити всех собравшихся у озера марионеток! Сегодня она отнимет слепую у поводыря, как выбивают стул из-под удобно рассевшейся на нём задницы, а завтра контингент Колонии всем скопом кинется к Суме в отчаянных попытках восстановить его утраченное с потерей Фомки душевное равновесие, и их график подготовки к зиме, поставленный под угрозу вызывающим поведением четвертого этапа, окажется и вовсе на грани срыва. Сегодня же Цаца уведет подростка – тем самым завтра называющие себя родней его одноэтапники получат отличную возможность на пределе сыграть свои роли, затравленно бегая по лесу и до хрипоты крича «ау». Возможно, предстоящий побег даже спровоцирует конфликт между почитающими Колонию старожилами и новенькими, вовсе отказывающими ей в праве на существование или очень искусно напускающими на себя вид неверующих.

Правда, «туристы», в отличие от авторитетов, не пытались навязывать Цаце свои взгляды – наоборот, обращали на нее внимания меньше, чем на жука. Но и она уводила у них «ребенка» не из мести, и не только ради его же блага (хотя и ради него тоже), а по необходимости. Кстати, для самой Цацы этот шаг был связан с немалым риском: неизвестно, как поведет себя подросток, с рассветом узнав, что петровская потеха переросла в настоящий побег и казавшаяся короткой разлука с одноэтапниками, вероятно, продлится вечно. Наверное, он взбунтуется или сделает вид, что возмущен, – и придется ломать голову над тем, как остудить его пыл. Но в данном случае, как говорится, важно не то, что ярмо на шею, а то, что талисман. В том-то и фокус, что присутствие любого из новеньких, несмотря на их очевидную неуклюжесть, почему-то придавало Цаце небывалую уверенность в своих силах и возможности невозможного. Конечно, она и раньше настаивала на том, что побег осуществим, но больше из духа противоречия местным авторитетам, чем по внутреннему убеждению. С появлением «туристов» все ее чувства обострились. Пусть исходивший от них аромат свободы – такой сильный, что от них, можно сказать, «разило волей», – не мог быть натуральным, но тем не менее он будоражил Цацу и освежал восприятие набивших оскомину привычных картин: ее ум нащупывал лазейки и там, где раньше виделась только стена непроходимого леса.

Сколько дней круг за кругом ходила она по ручью, исследуя, нет ли у него притока, старого, а то и подземного русла, двинувшись вдоль которого можно было бы разорвать кольцо «исток – устье – озеро – исток»! Сколько получила порезов и ушибов от острых сучков и хлещущих по лицу веток, опрометью кидаясь на далекое «ау» в надежде увидеть наивного проводника! Сколько раз, перебирая спицами и сосредоточенно глядя на вязание, Цаца ловила себя на детской, глупой вере в чудо, в то, что лежащий у ее ног клубок вдруг сам по себе покатится вперед, разматывая нить, указывающую путь прочь из этого гиблого места!

Сколько ночей за тонкой стеной дощатого барака слышала Цаца нечленораздельное мычание слепой, пропуская его мимо внимания, как завывание ветра в печной трубе, и не догадываясь, что именно эта заунывная песня с механической настойчивостью повторяет рецепт выхода из лабиринта: отпусти лунатика на все четыре стороны и ступай следом на мигание этой темной путеводной звездочки, как на звуковой маячок в безвидном ночном лесу! Кто знает: не будь «туристов», Цаца, может, до зимы рыскала бы в тщетных поисках наивного проводника, не подозревая, что искомое загорает на соседних нарах. Да и Шуйский, не благодаря ли раззадорившим его своей непрошибаемостью пришельцам оказался особенно в ударе: похотливый старый интеллигент, распускающий перед молоденькой павлиний хвост изощренного словоблудия, договорился до того, что ненароком провел молнию разящей аналогии между ручьем и околицей. А уж после этого для Цацы грянул гром догадки: нет калитки у ручья, да есть калитка у плетня. Непредвиденным оказалось только странное отсутствие на рабочем месте Зины, но, считая ее самой темной из темных лошадок Колонии, Цаца не знала, как расценивать этот акт: препятствует он побегу, способствует ему или не играет никакой роли? С первой встречи, с первого взгляда Зина и Цаца заняли по отношению друг к другу молчаливую позицию невмешательства. Этот безоговорочный нейтралитет в случае его нарушения мог обернуться как союзничеством, так и враждой. Да, слепая обусловила участием Зины свое согласие на побег, но начальница Колонии могла отказаться, и ее противодействие было бы стократ опаснее слепых протестов Фо.

Словом, можно было надеяться, что сейчас, в решающую минуту, все лишние спали или отсутствовали, а все участники побега заняли исходные позиции. Главное – слепая уже кружила внутри околицы, по обыкновению мыча невнятный мотив и подняв безжизненные глаза к плывущей в безоблачном небе молочно-белой луне.

Что касается Цацы, то она в последнее затишье перед событиями, которые перевернут всё, чувствовала себя как путник, с огромным трудом поднявшийся на горный перевал, полной грудью пьющий воздух своей победы и чувствующий, как с каждым глотком силы его удесятеряются, и взбодрившийся наконец настолько, что готов был даже подурачиться, прежде чем скользнуть вниз с наивысшей точки своего маршрута. Цаца остановила взгляд на лице «туристки». Раз она вместе с другими настаивает, что завтра на их календаре Петров день, так устроить ей сегодня петровскую ночь! Почему бы и впрямь не запустить зубы в ее щеку, чтобы посмотреть, сохранит ли «туристка» свой чинный вид? Женщина во сне слегка повернулась, тускло блеснув вросшей в мочку маленького уха изящной золотой сережкой.

Цаца потянулась было вперед, но в этот миг овчарка, про которую она совсем забыла и нечаянно придавила коленом, с коротким обиженным взвизгом вывернулась из-под нее и выскочила из палатки. И мгновенно вслед за этим Цаца опомнилась и отпрянула, с ненавистью отвернувшись от женщины. Что за наваждение! Куда ее понесло! Разве идущие по канату – а побег был именно такого рода предприятием – развлекаются прыжками в стороны? Ладно, если бы она привыкла куражиться в эту ночь, но до сих пор она никогда и никак ее не отличала. Какое отношение имеет она, Цаца, к чужим, петровским или непетровским, обычаям, чтобы ради них так безрассудно рисковать? Что было бы с ее шеей, с