Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

Цаце живо представились и преступники: одни еще разгуливают на свободе и, незаметно проникая под кров сумрачных жилищ, ощупью крадутся по ним в поисках наживы, другие уже обличены и ожидают решения своей участи, а если она уже решена – исполнения судебного вердикта. Даже тот, кто обвинен и не рассчитывает на обжалование приговора или снисхождение, сейчас чувствует себя в безопасности, поскольку на экзекуцию, кроме, конечно, случаев линчевания, уводят днем, тогда как время вступления в силу оправдательных приговоров наступает обычно ночью. И может быть, именно в эту минуту какой-то подследственный с воплем ликования встречает свое освобождение, а конвой с будничными лицами оттесняет его от назойливых, истеричных восторгов судьи, ведь нет ничего слаще и мучительнее оправдательного вердикта… Славное времечко ночь!

Видение было таким ослепительным, что Цаца зажмурилась. «Не мечтать. Не мечтать!» – мысленно прикрикнула она на себя, и в ту же секунду над ее головой разразился рык невидимого в темноте козодоя, а когда его истошное многократное «р-р-р-р-р» стихло, так же внезапно, как и раздалось, замолкла Фо, разбуженная криком птицы, или… успела выйти, пока он длился, за пределы слышимости? Цаца схватила спутника за руку, но он продолжал учащенно дышать, мешая ей внимать молчанию ночи. Угрожающим жестом – сейчас уже было не до условностей – приказав подростку оставаться на месте, Цаца сделала несколько кругов по расширяющейся спирали, время от времени замирая и прислушиваясь. Ничего. Она тихо посвистела, надеясь, что Волчок откликнется. Пусто, только в страшной дали, казалось, за той невидимой чертой, где освещенный луной лес сливался с небом, слабо ухал филин.

Цаца села под дерево и прикрыла глаза, собираясь с мыслями, тщательно всё взвешивая и отгоняя запоздалые и непрошеные сожаления о запасенном фонаре, которые мешали принять решение, как действовать дальше. Кроме того, ее раздражали, хоть она и не откликалась, долетающие до ее болезненно обостренного слуха неуверенные призывы подростка. Зачем он ее звал? Чтобы продолжать делать вид, что не способен распутывать узлы сложнее бантиков на шнурках, или вслух переживать о том, как встревожится его мнимая мать, если проснется и обнаружит его отсутствие? Он еще будет, пожалуй, ждать, что Цаца станет ему подыгрывать, успокаивая его или разделяя его опасения и тем самым соглашаясь, что можно искренне волноваться по такому ничтожному поводу И всё это теперь, когда она, растерявшая весь свой опыт и чувствующая себя семилетней девочкой, так нуждалась в поддержке того, кто хотя бы выглядел старше ее по возрасту, и в совете, который был бы ценен не только тем, что дан ломающимся баском подростка, но и, по сути, оказался словами не мальчика, но мужа… Чем, однако, занята ее голова! «Туристы», каждый из которых казался ей драгоценным талисманом, не по дням, а по часам теряли силу, которую она, быть может, им приписала. Эхма! Разве можно в ее положении терять быстроту тянущихся между пальцев мгновений на недовольство чем бы то ни было? В какое русло направить вышедшую из-под контроля ситуацию? Вот о чём надо думать, даже невзирая на захлестывающую рассудок пену эмоций.

Еще не поздно, бросив растворившуюся в темноте слепую на произвол судьбы, заняться уничтожением следов неудачного побега: вернуться в Колонию, закрыть и завязать калитку, отправить подростка спать в его лагерь, самой растянуться на нарах в духоте барака и, не в силах уснуть от горечи поражения, гнать от себя соблазнительные картины того, как Фомка входит в город, мерно шествуя под фонарями посередине пустынного шоссе, и просыпается от визга тормозов, щелчка дверцы и звука быстро приближающихся шагов. Какому шоферу, окажись он по случайности хоть следователем, на счету которого десятки задержаний, при взгляде на слепую девушку в сопровождении хромой собаки-поводыря придет в голову, что они бежали из мест лишения свободы?

И Фо попадет, конечно, не в органы правопорядка, а в какую-нибудь собесовскую богадельню, в цех слепых валенки валять и наслаждаться свободой, молчать как могила, о прошлом и только посмеиваться в душе над перехитрившей себя Цацей. И резонно! Разве можно не смеяться над тем, как одна выносила дерзкий план, а плодами его воспользовалась другая, не принимавшая никакого участия в подготовке побега? Да бог с ним, со смехом, главное – утрата последнего шанса.

В эту секунду Цаца казалась себе спасательницей, которая из последних сил вытолкнула утопающую на мелководье, а сама пошла ко дну. Фомку даже угрызения совести не потревожат – ведь она не пыталась никого обвести вокруг пальца и сейчас просто во сне едет на чужом горбу в рай. Насколько хорошо и весело будет ей жить там – настолько скудно и уныло станет без нее тут. Понятие «наивный проводник» вновь утратит четкие очертания и превратится в некое марево чужого присутствия, постоянно висящее в воздухе, но не позволяющее к себе притронуться. Более того, надежд увязаться за шныряющими по лесу посторонними личностями поубавится: если даже такой верный шанс, как Фо, окажется упущен, не будет ли это означать, что все будущие возможности, гораздо менее близкие и осязаемые, тоже неминуемо ускользнут?

Значит, слепую надо остановить. Остановить сегодня, чтобы завтра вновь повторить попытку, предусмотрительно взяв фонарь и оставив за бортом побега «туриста», оказавшегося жалкой обузой. Однако вернуть ушедшую от слежки сомнамбулу можно не иначе, как подняв переполох на все окрестности озера в расчете, что слепая очнется, переполошится, ощутив себя в незнакомом месте, и откликнется на зов. Поднимать шум надо немедленно, пока она не вышла за пределы слышимости, при этом велик риск разбудить контингент Колонии, который, конечно, сразу же обнаружит улики, для устранения которых нет времени. Что ответить на вопрос: «почему открыта калитка»? Сума сойдет с ума от подозрений, он из кожи вылезет, чтобы докопаться до истины, и прочие авторитеты, конечно, подключатся к расследованию этого дела. Слепая будет проходить по нему как наивная жертва странных происков, у которой глупо допытываться об их причинах. Сама она будет молчать, если не хочет, чтобы на ночь ее привязывали к нарам. А что ответит Суме Цаца, чье отсутствие немедленно будет поставлено в связь с отворенной калиткой? Какая версия могла бы удовлетворить поводыря и в то же время увести его в сторону от истины?

Надо срочно искать подходящее объяснение и найти его прежде, чем Фомка покинет ближние окрестности озера в своем зверином беге сквозь заросли, первый толчок которому дала Цаца. Она сама