Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

ее больным горлом, возьми ее этапники в клещи и накинься на нее со всех сторон с яростью перепуганных спросонок людей? Да разбуди их сейчас Цаца – они ни сами никуда не пойдут, ни подростка не пустят. И Цаца лишится талисмана. Разумеется, она и без посторонней помощи отворит калитку и ринется за слепой в темноту, но побег всегда авантюра. А успех авантюры во многом зависит от везения. Конечно, надо прилагать все усилия к достижению цели, но надеяться не только на свои возможности.

«Уж не хочешь ли ты в самом деле взять с собой эту тетку?» – с величайшим презрением к себе спросила Цаца и, без дальнейших колебаний, ухватив подростка за ноги, – фу ты, ну ты, как добротно мы обуты! – потащила его вон из палатки. Овчарка прыгала рядом, думая, что участвует в игре. Цаца решила, что, быть может, самым трудным в подготовке этого спектакля было приучить собаку к такой бесстрастности и бесхребетности. Курточка мальчишки задралась до груди, Цаца волокла его по земле голым боком, без особенного злорадства, но и без сочувствия, думая о том, как в эту секунду его холеная кожа покрывается царапинами и ссадинами. Будучи выше ростом и заметно крупнее, подросток весил намного больше Цацы; она несколько раз отдыхала, прежде чем дотянула тело до костра и бросила его ноги вместе с элегантными ботинками, за которые Венера отдала бы целое состояние, в уже подернутые пеплом угли. Реакция не заставила себя ждать. Ойкнув, он сел, потом резво вскочил на ноги и принялся хлопать себя руками по тлеющим штанинам, рыча и приплясывая, отчего сноп искр, поскольку он топал по кострищу, взвился и полетел ему в лицо. Наконец он скорее вывалился, чем сообразил выпрыгнуть из круга, и остановился, продолжая с глухим утробным воем колотить себя по дымящимся икрам. Цаца вцепилась ему в плечо, шепотом уговаривая шуметь потише, чтобы не разбудить его оставшихся в палатке спутников и не лишить себя главных сюрпризов в Петрову ночь. «Ты полоумная!» – просипел подросток не слушающимся со сна голосом и попытался сердито оттолкнуть Цацу, но она вцепилась в него, как клещ, во все глаза наблюдая за сменой его настроений. Он еще зябко подергивал плечами, клацал зубами и щурился, совсем не отличимый от любого из контингента, но с каждой секундой пробуждения он всё плотнее закутывался в свою личину, как если бы старик актер, игравший в первом акте невинного мальчика, уснул бы в антракте и, разбуженный уже в начале второго действия, принялся бы на глазах у публики входить в роль, гримасничанием разгоняя морщины и прокашливанием возвращая себе ломающийся басок подростка в переходном возрасте. Причем делалось всё это так быстро, искусно и неприметно, что Цаца не могла точно сказать, кто перед ней: зрелый человек в роли мальчика или мальчик в роли мужчины. И всё же она была довольна: хоть на минуту, а она вынудила его выйти из своей роли. Пусть на миг, но в нём мелькнула неприхотливость опытного этапника. По меркам Колонии, волдырь на ноге – это пустяк, на который не стоит лить воду разговоров. Огонь не холод: лизнет и отпустит, до костей не пробирает. Согласно легенде, подросток должен был перебудить всю палатку, дуя на свои волдыри и спрашивая противоожоговое средство, но он не сделал этого. А принял такой вид, что считает ниже своего достоинства ябедничать на такую мелочь, как Цаца. Подросток широко зевнул, показав белые крепкие зубы, и угрюмо буркнул, что, пожалуй, пойдет спать. Цаца знала, как трудно выпутаться из сетей послебанных снов, – оставалось дать ему формальный повод не отставать от нее, то есть нанести укол его самолюбию: не было ничего проще. «Давай свою пиротехнику, и без тебя зарницу пущу», – презрительно сказала Цаца, зная, что он не отдаст, и поднесла к его лицу раскрытую ладонь, чтобы он видел, какими детскими руками собирается она запускать ракетницу. «А ты азартная!» – хмыкнул подросток, и на его лице отразилось безупречно сыгранное удивление. Понимая, что с пустолайкой всю обедню испортишь, он буркнул собаке «место!» и, когда она не послушалась, подманил ее к себе и привязал к дереву. Лишенная возможности ринуться следом за уходящими, собака завертелась и обиженно заскулила, не подчиняясь команде подростка и в то же время не решаясь полностью нарушить запрет и поднять лай.

Через десять минут, обойдя озеро, они уже подходили к Колонии. Подросток впервые видел Колонию в лунном свете, и, хотя ничего не говорил, по лицу было заметно, что его впечатляла дикая мощь ее разлапистых приземистых строений во главе с толстой кирпичной трубой уже выложенной русской печи, возвышающейся в окружении нижних венцов строящегося зимовья: если старовер решит сжечь себя в срубе, он всё равно как будто на века его выложит. Из лежавшего возле барака на вытоптанной земле прошкуренного аршинного бревна косо торчал топор, словно оставивший его в дереве плотник отлучился на минуту и вот-вот вернется и возобновит работу. Над черным зевом колодца висела на железном крюке вместительная плетеная ивовая корзина, подготовленная к завтрашнему немедленному спуску. Всюду виднелись следы кипящей тут днем работы, которая только по причине темноты вынуждена была прерваться на ночь, чтобы с наступлением утра сразу возобновиться в прежней неукротимости. В плодах этой энергичной деятельности при всей ее нетерпеливости не было ничего хлипкого или шаткого, и если что-то выглядело не совсем ладно скроенным, то сшито было крепко.

Даже дощатая времянка летнего барака казалась сколоченной на века. Низенький теплый курятник своим крохотным оконцем, похожим на бойницу, и вовсе напоминал фортификационное сооружение. И только кургузый строительный вагончик начальницы на задворках Колонии, положивший начало всей этой несколько корявой от распирающей ее неуемной энергии, но победоносной архитектуре, выбивался из общего стиля. Это была настоящая избушка на курьих ножках с криво торчащим из окна коленом жестяной трубы, стоящая на ходулях спущенных колес. Зинин вагончик словно хотел бы подняться на цыпочки и незаметно удалиться, но не находил сил и от изнеможения прикрыл на окнах веки ставен.

Теперь, когда Цаца знала тайну побега и этот секрет оказался связан с ночью, она догадалась, что именно в это время суток Колония предстает в истинном свете: под очертаниями облитого лунным сиянием пейзажа угадывалась какая-то робкая надежда, тогда как под солнцем тут царила ослепительная безнадежность героических усилий, и гортанные возгласы перекликающихся между собой исключительно по делу заключенных (а как иначе? «зима, мол, спросит строго!») только подчеркивали ее.

В полном соответствии с планом подготовки к зиме по