Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

воле одну деревню, один город, один монастырь, да и тот издали, постольку ему очень удобно раскладывать в памяти всё по полочкам, не засоряя голову лишними деталями. Но сухопарый юрист не унимался и сказал, что знает, как звали хозяйку.

– Знай, только мне об этом не говори! – запальчиво осклабился горбун, раздраженный недогадливостью собеседника. – Я забрался без спроса в ее дом – и что? Должен был представиться и поинтересоваться, как ее звать-величать?! Может, еще прописку проверить? Права качать – мне, который сам был на птичьих правах! У меня не было ни повода, ни возможности к ней обратиться. Разумеется, я слышал, как к ней обращались другие, но ее фамилия-имя-отчество, влетев в одно ухо, тут же вылетали из другого, потому что характеризовали ее еще меньше, чем такие туманные обращения, как «девка», «милка» или «огонь-баба». Мне она была хозяйкой, и тут ни прибавить, ни убавить: если вор посягает на чужую собственность, то ее владелец остается в его глазах «хозяином», пусть он для куража зовет его «фраером», «телком», «кошельком» или «лохом». И я, хотя осужден на долгий срок без права переписки с конфискацией имущества, покуда еще хозяин своим воспоминаниям! – Гоша выговорил это «покуда» с невыразимым сарказмом, он всё больше распалялся на нового службиста. – И у меня пока хватает здравого ума, чтобы понять: если кто-то пристраивается к моим воспоминаниям, то это делается с дальним умыслом что-то поменять внутри них. И если даже такого расчета нет, очень вероятны невольные подмены и недоразумения. Я это не голословно заявляю, а основываясь на живых фактах: глядя, как Шуйский и Венера мучаются со своим совместным прошлым. Одна хозяйка, одно преступление, один следователь, одна судья, одна статья – прямо коммуна какая-то, а не память! Никогда один при другом не рискнет пускаться в воспоминания. Хоть разница в мелочах, а всё-таки больно. Кажется, без разницы, какими духами из имеющихся в ее арсенале воспользовалась судья в день начала процесса – «Красной Москвой» или «Кармен», – а между тем Венера и Шуйский готовы в пух и прах разругаться из-за такой мелочи. И даже если придут к согласию, то оно будет притворным, обусловленным боязнью запустить в свои воспоминания еще и нас. Вдруг кто-то наберется глупости предложить себя на роль третейского судьи? А соблазн такой есть. Ведь хочется помочь установить истину. Странно: они сидели на предварительном слушании на одной и той же скамье подсудимых, все их чувства и помыслы были устремлены к судейской кафедре, и он слышал «Красную Москву», а она – «Кармен». Скажете «мелочь»? Но во всём, что касается процесса, не может быть мелочей. Это на высылке пахнет всегда одинаково. А на суде еще ничего не предрешено. И по каждому нюансу можно судить, какие аргументы ложились на чаши весов. Да, приговор вынесли обвинительный, но на каком основании? Если судья надушилась «Кармен», то тем самым показывала, что принимает решение, уступая давлению объективных обстоятельств. А если она источала официальный аромат «Красной Москвы», то можно предположить, что у нее была личная неприязнь к Шуйскому и Венере, поэтому она не воспользовалась лазейкой в законе для их оправдания, даже если такая и была. А это же принципиальный вопрос, в зависимости от ответа на который Венера считает судью своей тайной сторонницей, а Шуйский – и явным, и скрытым недругом. И я не пущу никого – ты не обижайся, не только тебя! – в свои воспоминания. Ведь один умелый всадник может завернуть целый табун лошадей, пристроившись в его голову. Ты спросишь: для чего же тогда я утомляю вас чужими воспоминаниями? Мил друг, для того, чтобы разбудить собственные!

Горбун отбивался длинными тирадами от коротких реплик службиста, а тот вдруг оставил болтуна и, подойдя к Шуйскому, – метко выбрав второго авторитета, – положил руку на его плечо:

– Поговорим, как взрослые люди. Попытайтесь поставить себя на наше место и взглянуть на вещи с нашей колокольни. Мы уже раньше не раз отдыхали на этом озере, точнее говоря – пруде и всегда без малейших проблем выходили к монастырю…

– Дался вам этот монастырь! – фыркнул Шуйский. Мужчина вроде как смутился:

– В чрезмерной набожности нас не упрекнешь – это правда… Говоря «монастырь», я имею в виду «ориентир». Это ближайший к озеру из высочайших господствующих над местностью ориентиров…

Гоша, видимо, слушал вполслуха и вновь ввязался в беседу:

– Торопыги. Положено сперва хозяйских разносолов отведать да в баньке попариться, а потом уж дорогу спрашивать. Сейчас уже ночь, вы нашей банькой не побрезгуйте. А завтра я вам покажу ваш ориентир. Хоть на рассвете…

Новенькие колебались, переглядываясь; на лице женщины отразилось недоумение: «Бельё не взяли. Это как-то смешно». Но тут Шуйский, до сих пор отделывавшийся скупыми репликами, разразился целой назидательной тирадой, и колонисты, сидевшие вокруг костра, прислушались, не избалованные многословием однорукого авторитета.

– Когда я слышу, как связно излагает сложные мысли горбун, да еще с юморком вприкуску, даже там, где его разбирательство по делу ни одной живой душе не покажется забавным, я думаю: сколь многому научила его Колония! Придя с этапа, он говорил «э» в качестве обращения и «по горбу и гроб» в качестве шутки в любой располагающей к юмору ситуации. Ваш лексикон тоже не намного богаче. Пока. Заладили одно и то же: «город – монастырь, монастырь – город, дорога – работа, работа – дорога».

У Шуйского были основания позубоскалить: после парной не дойдешь и до всенощной, они не то что монастырь забудут, но и то, с какого на какое плечо кладется крестное знамение. Однорукий одобрительно хлопал Гошу по горбу и даже не считал нужным скрывать своего злорадства развитием событий.

Глава 4

Вслед за сомнамбулой

Если всего ночь назад Цаца, полная радужных надежд, в порыве слепого энтузиазма, ощупью брела в потемках за новенькими, которые в принципе никуда не могли ее вывести, потому что и не думали уходить от озера, то сегодня она сама замысливала комбинации и двигала фигуры, предварительно назначив каждой из них свою цену, в том числе новеньким. Цаца стала смотреть на них спокойнее и скептичнее. Пополнение, вчера казавшееся полубогами, сегодня проявило свои слабые стороны. Да, они сильны закалкой и сплоченностью: в своей легкой не по сезону одежде ходят друг за другом как привязанные, ни на йоту не отступая от принятой на себя легенды, так что кажутся единым существом с двумя мужскими лицами и одним женским, но реакция этого существа на