Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

«Туристам» не хватало гибкости и сообразительности – того, чего было не занимать горбуну и другим авторитетам Колонии и без чего солидарность превращалась в стесняющий свободу движений панцирь. Колония – хоть и специфическая, а всё же тюрьма, поэтому ей не чужды повсеместные тюремные обычаи: про околичности тут все уши прожужжат, и именно для того, чтобы напрасными словами отвлечь внимание от главного, от сути, о ней и полсловом не обмолвятся – сам догадывайся. И при этом всё вокруг тебя каждую минуту меняется. Тут и занимая выжидательную позицию, и стоя на месте надо пританцовывать, как боксер на ринге, прислушиваться и приглядываться, уворачиваться от реплик и кидать ответные, а не отсиживаться в глухой обороне с таким видом, будто она непробиваемая. Не бывает непробиваемых защит! Потоками и вихрями слов, финтами жестов и ложным глубокомыслием молчания горбун обволакивал сознание пополнения, всё сильнее раскатывая круговую оборону, и Цаце больно было на это смотреть и это слушать. Новенькие сами отбивали охоту что-то им прояснять, чем-то помогать, реагируя почти отрешенно на устремления Цацы увлечь их прочь от опасной трясины. Выучив назубок свою легенду, они танцевали только от этой печки и смотрели на всё лишь с этой колокольни: дескать, у озера собрались свободные люди, законные граждане, у каждого из которых свое лицо, и ему незачем носить чужую личину, в частности вставать на цыпочки и казаться старше своих лет. Согласно такому взгляду, значение имел формальный возраст Цацы, а не усвоенный ею чужой жизненный опыт, и ее внешнее малолетство позволяло расценивать все исходящие из ее уст аргументы, сколь бы вескими и серьезными они ни были, как детский лепет. И по этой же логике, из всех «туристов», как они сами себя называли, один только подросток мог придавать ее словам, словам ребенка, хоть какое-то значение. Поразмыслив, Цаца решила, что, может, оно и к лучшему. Он к ней и подошел. Взрослые ее упорно игнорировали. Забавно: она готовилась оказать им неоценимую услугу, а они воротили от нее нос. Когда из идущих на дело сразу трое прикидываются наивными младенцами, то это уже детский сад, а не побег. Она им не нянька. Хватит с нее наигранной невинности и одного из этих упрямцев, которого Цаца, кстати, могла бы сейчас же подловить на противоречии, спросив, почему он выбрал в товарищи ребяческих забав ее, девчонку, а не горбуна, с которым они, по-видимому, однополые одногодки. Кому как не мальчишкам-сверстникам объединяться в ночь на Петровку, чтобы устроить в небе над лесом фейерверк! «Не потому ли ты сторонишься Гоши, – сказала бы Цаца подростку, – что ощущаешь его вдвое, а то и втрое богаче себя опытом? Опыт ведь горб, а не рюкзак: с плеч не сбросишь и не опростаешь, чтобы легче нести. Конечно, он давит, хотя ваша турлегенда не принимает его во внимание. Горбун стар, как Вечный Жид, и чудовищно богат проведенными на воле днями. Он, без преувеличения, погряз в роскоши своих воспоминаний».

Подросток, который сразу же принялся осторожничать, обставляя свое обращение к Цаце благовидными предлогами и напуская на себя такой вид, словно подошел к ней единственно потому, что из снисхождения решил отвлечь ее от грустных мыслей – мол, давай вместе покуражимся накануне Петровки. Он еще не знал, что она ему хочет предложить, а уже у него готовы были пути отступления на тот случай, если попытка побега потерпит крах. Ничего не скажешь – потрясающий инстинкт самосохранения! Он уже готов стать соучастником криминального дела, не выходя за рамки своей турлегенды. И если завтра кто-то ему скажет, что в турпоход идут не для того, чтобы ночью бежать от своих спутников, как из-под конвоя, он ответит: «А я и не бежал – я просто хотел разыграть слепую сомнамбулу: ради смеха выпустил ее и последовал за ней, никак не ожидая, что она во сне попытается совершить побег. Может, ей приснилось, что она в тюрьме?!»

Свернувшаяся калачиком в ногах новеньких овчарка при появлении незваной гостьи подняла было голову и машинально ощерилась, но Цаца, уже выведав бесхарактерность этой собаки, властно положила ей на загривок ладошку, из-под которой овчарка вывернула морду только для того, чтобы с легким поскуливанием лизнуть холодные пальцы. Больше из палатки не доносилось ни звука, Цаца слышала только их запахи. Как ни прислушивалась, она не могла уловить даже легкого посапывания, даже слабого шороха – так чисто, ровно и глубоко, словно младенцы, дышали все трое. И это так разительно отличалось от тяжелых стонов, безутешных всхлипов и бессмысленного бреда авторитетов Колонии, изнывающих в духоте навсегда оставленного Цацей барака: ведь наверняка окно кто-то захлопнул и натопил печь.

Женщина беспечно спит в полной уверенности, что проснется в той же компании, в которой уснула. Ей вдруг захотелось потереться лбом о ее щеку, или по-собачьи лизнуть или куснуть – то-то будет потеха, – но она не могла рисковать, согласно легенде, а ей десять раз давали понять, что она свята и пересмотру не подлежит: «туристка» – взрослая женщина и должна препятствовать проказам. Да подними ее сейчас – она, как разбуженный среди ночи шпион, начнет притворяться, что адски хочет спать; все они будут повторять избитые истины, что утро вечера мудренее, что путь, не найденный в лесу днем, уж никак не отыскать ночью, – словом, нести всю ту банальщину, к которой привыкли избалованные волей граждане. Словно забыв, что день сам по себе опаснее утра хотя бы уже потому, что все оправдательные приговоры приводятся в исполнение ночью, а обвинительные – днем. Потому-то подследственные желают себе доброй ночи и спокойного утра.

Вот что Цаца могла бы сказать подростку и любому из его спутников; да она и поговорит с ними завтра, в первую дневку побега. Пусть «туристик» не думает, что она принимает его простоту за чистую монету Все, на кого она глядела, откинув полог турпалатки, чтобы луна лучше освещала их заострившиеся в ее бледном свете лица, были недвижимы. Это была минута абсолютного превосходства – все нити судеб зажаты в кулачке. Она могла бы растолкать любого из них. Мысленно она разговаривала с подростком, формально ей нужен был он. Она поняла, почему остановилась. Ей хотелось взять женщину. Цаца вспомнила, как вчера валилась с ног от усталости в их присутствии. А сегодня они беспомощно лежат от нее на расстоянии вытянутой руки. Чего ж она медлит?

Наверное, смакует минуту своего полного контроля