Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

загнала себя в трагичное положение благодетельницы, вытолкнувшей утопающую на мелководье и теперь без сил идущей ко дну. Нехватка времени ощущалась физически, как мучительное отсутствие воздуха. Какую версию подбросить Суме? Чему могут поверить авторитеты? Да ничему, кроме приготовленных по собственным рецептам самообманов. Значит, незачем их в чём-то убеждать, обременяя натруженное горло напрасной тратой слов. Довольно вместе, включая подростка, открыто вернуться в Колонию. Пусть выуживают из него истину, которую он не знает, и выслушивают его басни о петровских традициях, гадая, какая в них может заключаться мораль.

Элементарное везение «туристов» не покидало: все поголовно, включая подростка, уклонялись от того, чтобы Цаца ввела их в курс дела, и теперь именно неведение делало и ее и сообщника неуязвимыми для любого допроса. «С какой целью открыла калитку?» – «Баловались на Петровку». – «А какие гарантии, что завтра калитка не будет отворена вновь?» – «Петровка раз в году»… И так хоть до третьих петухов. Какой спрос с того, кто даже карантин не прошел!

Цаца сорвалась с места и, по продолжающему окликать ее голосу найдя подростка, коротко попросила его похвастать пиротехникой, о которой он говорил. Его предшествующее согласью раздумье, потом степенное опускание в карман руки и, наконец, обстоятельное объяснение нельзя было расценить иначе как недопустимую в данной ситуации затяжку времени, поэтому Цаца, поскольку ей не приходилось раньше сталкиваться с огнестрельным оружием, выжидала, пока подросток не довел свой показ до пускового механизма, но едва его палец осторожно лег на спусковой крючок, который он пока еще вовсе не собирался нажимать, как Цаца сжала пистолет, не давая подростку опомниться, вместе с его рукой вскинула в просвет между деревьями и выстрелила. Вместе с шипением сигнальной ракеты, распавшейся на множество огней где-то между луной и, без сомнения, устремленными на нее из леса пустыми зрачками Фо, раздался возглас уязвленного самолюбия: подросток возмущенно вырвал руку. Однако Цаца, уже утратив интерес и к пиротехнике, и к ее хозяину, и к жалкому ропоту его претензий на то, что она покусилась на его право первого выстрела, повернулась к луне и, вставив в рот пальцы, пронзительно засвистела.

Она понимала, что это мог быть вопль в подушку: от леса следовало ждать любых козней, и свист мог раздаваться тут так оглушительно именно потому, что не прокатился эхом по чаще, а весь остался в ближних пределах. К счастью, прежде чем поднятый Цацей переполох улегся, его поддержали. Протяжный звериный вой донесся до ее слуха, и она, круто повернувшись и ударившись плечом в плечо подростка, который не успел отскочить, и, не обращая на него уже совершенно никакого внимания, двинулась на плывущий из мрака голос, хотя не стала бы утверждать, что он принадлежит Волчку, и что этими леденящими душу звуками он пытается привести сомнамбулу в чувство и остановить ее стремительное удаление от озера, за которым хромой лес. Однако, когда Цаца приблизилась к источнику звуков, ей пришлось ладошкой прикрыть себе рот, чтобы заглушить невольный возглас: таким внезапным и горьким было разочарование. Всё то же ненавистное озеро лежало перед ней, и какое-то тощее неопрятное животное, среднее между собакой, волком и шакалом, хрипло выло с берега на его свинцовую гладь. Быть может, это был Волчок. Быть может, он выл на отраженную в воде луну. Быть может, этот своего рода бесслезный и бесславный плач выражал страдание собачьего сердца о невыполненном долге поводыря. И как было не сокрушаться служебной собаке, упустившей слепую заключенную! А может быть, выл не Волчок, а, к примеру, Жучка, и эти зловещие стоны были вызваны совершенно иными событиями этой ночи, вовсе не имевшими отношения к побегу. Мало ли случается в Колонии мелких происшествий, которым местные авторитеты готовы приписать вселенское значение? Они всегда были Цаце безразличны, а теперь вдвойне. И грязная лоханка озера, и кондовые утлые постройки на его берегу, и эти несуразные их обитатели, всем гамузом вывалившиеся из барака и устремившиеся к калитке, словно каждая лишняя секунда, которую она оставалась открытой, грозила им лишними и дополнительными неприятностями. Они несли на себе Суму, который возвышался над толпой и исступленным жестом вытянутой вперед руки указывал на калитку, как будто остальной контингент мог бросать взгляды куда-то, кроме нее. Цаца не раздумывая бросилась бы им навстречу, чтобы вмешаться в разразившийся под луной скандал, будь среди его участников слепая, – да, тогда стоило сражаться, врать, изворачиваться и наносить удары, раскрываясь и рискуя пропустить ответный выпад, – но без нее вся эта суматоха оборачивалась пустым и скучным, лишенным сути фарсом. Истинный же центр творящегося в Колонии этой ночью перемещался всё дальше отсюда вслед за Фомкой, державшей путь по местам уже весьма отдаленным. Она покидала Колонию в нерушимом спокойствии, гордом одиночестве и мрачной обреченности. Да-да, обреченности, которой сомнамбула не могла даже познать! Она, конечно, задумается после пробуждения, но тогда она уже при всём желании не найдет дорогу назад и вынуждена будет ночь за ночью идти вперед и вперед. Если ее путь растянется на много суток (а это не исключено), то холод и голод обескровят ее прежде, чем она выйдет на волю. Слепая не сможет сама выполнять те дневные обязанности, которые лежали на Суме, когда они с Фомкой шли по этапу. Она не разведет костер и не подберет даже валяющуюся под ногами пищу, не говоря уже о тех крохах и кусках, которые в немалом количестве встречаются по мере приближения к границам Колонии и поиском чего Цаца намеревалась заняться во время дневок, держа слепую от рассвета до заката на одном месте, чтобы каждую следующую ночь лунатик продолжал свой путь с той точки, в которой остановился в предыдущую. Без Цацы этот величественный ажурный план рушился, погребая под своими обломками всех участников побега. Опять всё оборачивалось по-Гошиному: или сгинуть на этапе, или навек затвориться в Колонии – третьего якобы не дано.

Цаца не могла примириться с этим ни на секунду и делом готова была заявлять протест. В сложившейся ситуации ей ничего не оставалось, как только метнуться обратно под темный полог леса и пробираться наугад сквозь чащу, в безумной надежде, что их разошедшиеся и всё дальше расходящиеся пути каким-то непостижимым образом вновь пересекутся.

К рассвету исхлестав ветками лицо, шатаясь от усталости, Цаца нырнула в поросший густым подлеском глубокий лог. Она уже не рассчитывала настигнуть Фомку и только слабо надеялась, что неистовое блуждание – никогда она еще не прилагала таких усилий в борьбе с лесом – выведет ее хотя бы на выгарки, о которых