Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

– Я знаю не только что такое зима и с чем едят ее снег, но и что значит пережить зиму. Мартовская лазурь – совсем не то, что февральская глазурь, хотя одно дополняет другое. Нет ничего мягче зимнего суда и ничего жестче весенней высылки. Хочется вытаять, как траве из-под снега.

Как я очутился зимой в деревне? Четкого ответа на этот вопрос нет. Случилось это так давно, что кажется неправдой, и я теперь могу восстанавливать ход своих мыслей и действий лишь палеонтологически – как ископаемое по окаменевшим вмятинам костей… Нельзя сказать, чтобы я туда стремился или, наоборот, пытался обойти стороной, – в иную погоду при всём старании невозможно ориентироваться на местности и двигаться к заранее намеченной цели. Вот и в тот раз стояла непроглядная метельная ночь, разыгралась такая свистопляска, что небо сливалось с белыми космами вьющейся под ногами поземки, верх было мудрено отличить от низа, а право – от лева. Ветер дул такой силы, что на него можно было наваливаться всем телом. Естественно, я не выбирал никакого определенного курса, а просто брел, утопая в снегу, наугад. Можно было бы сказать «куда глаза глядят», да в двух шагах ничего не было видно. И только наткнувшись на занесенную сугробом калитку, я догадался, что передо мной чей-то двор, и в его глубине, за снежной пеленой, должен быть теплый кров или хотя бы холодный хлев. Утомленный долгой ходьбой, я искал не столько тепла, сколько отдыха. В доме не было ни огня. И когда я притворил за собой хлипкую дверь в холодные сенцы и отделил себя хотя бы этими тонкими стенами от воющего ветра и крутящихся снежных вихрей, я не стал даже браться за ручку ведущей в теплую избу тяжелой двери. Мне нужна была передышка, а не переполох. Присев в угол, я решил, что разумнее подождать, пока теплое жильё само откроется. Перед самым утром дверь наконец распахнулась, и я впервые в полумраке увидел хозяйку. Вернее, рассмотрел-то я лишь капельку студеной влаги, которая бежала по ее шее в вырез ночной рубашки. Потом она тяжело уронила ковш в ведро, звякнув дном о плавающий в воде лед. Но еще до того, как она утолила жажду и опустила запрокинутое лицо, я уже проскользнул в дом и, отойдя в тень, за печку, окинул взглядом кухню.

У окна, за которым было светло от снега, стоял стол с темнеющим на фоне грязно-белого тюля силуэтом пустой бутылки. Затхлый воздух с вечера, видимо, был настоян на сигаретном пепле. У меня закружилась голова от тепла и смрада, но в еще большей степени – от фарта. «Э, да тут малина… – блаженно подумал я. – Обстановка, не располагающая к чрезмерной бдительности».

Так оно и вышло. Почти до весны кантовался я в этом доме, прячась по его укромным углам, и никто меня не замечал. Или делали вид, чтобы не создавать себе лишних хлопот. Нет беззаконного проникновения в жилище – нет вора, нет вора – нет кражи, нет кражи – нет дела, а есть случайные пропажи. У прокурора дела, а у нас делишки. Бери постоянно, но в меру, приучая, не вспугни. Благодаря такой тактике хозяйка свыкается с пропажами: когда они незначительны, то кажутся недоразумениями. Как говорится, всегда знает кошка, чье мясо съела, но не всегда знает хозяйка, кто его съел, особенно если в доме застолье.

Словом, я быстро приноровился к царящим в этом доме порядкам, вернее беспорядкам, и даже, когда вспыхивала ссора, тух свет, а всё вокруг меня в кромешной тьме летело кувырком, я приучил себя не вмешиваться в потасовки, постигая одно важное правило мелких квартирных краж: что позволено вольному казаку, то не позволено урке-вору. Но особенно бояться мне было нечего, потому что возбудить дело могли только по заявлению хозяйки, а она халатна была неимоверно, по-царски. Я вытворял за ее спиной что хотел и шарил по всем углам.

Разумеется, я жил за ее счет, как выражаются обвинители, любящие щегольнуть на процессе красным словцом, но утверждать, что я обирал ее дочиста, было бы вопиющей несправедливостью. Я тогда еще не мог выразить, но уже кожей чувствовал те истины, которые теперь в Колонии мы, не напрягаясь, можем напомнить любому и каждому: «режь курицу, несущую золотые яйца, а не простые», или другими словами – «возьми себе шерсть, а овце оставь подшерсток».

В конце концов я до того осмелел, что ходил за хозяйкой по пятам и ради смеха пробовал нырять под то же куцее пальтишко, которое она накидывала на голову, когда в мороз и вьюгу выскакивала во двор задать корм поросятам. Корову она не держала, потому что работала телятницей на ферме. Ей давали молоко для опойков, часть которого она тишком отливала для себя. Ну а я, в свою очередь, брал от отлитого – ровно столько, чтобы она заметила, но списала всё на свою забывчивость или какое-нибудь недоразумение. В конце концов молоко и расплескать можно, и уж меньше всего она заботилась о том, чтобы нести бидон ровно. А почему – у этого была своя причина, из-за которой я тут, собственно, и загораю на нарах. Но обо всём по порядку. Приедчив вору некраденый кусок. Крадя украденное, я был виноват лишь перед колхозом, и то косвенно, а усмотреть в моих действиях посягательство на личную собственность хозяйки мог только суд с двойными стандартами.

Да, я мог требовать от правосудия соблюдения его законов, потому что чтил те, по которым жил сам. Я не отступал от воровского кодекса, и если он запрещал мне работать, то я и не работал. Хотя сидеть без дела было скучно, я позволял себе только те занятия и пускался только в те авантюры, которые не унижают воровского достоинства. Это тут, в Колонии, исправительно-трудовое воспитание, потому что некого вместо себя заставить, а на воле на меня горбатилась хозяйка; когда она устраивала большую стирку и развешивала бельё, я, как надзиратель, прохаживался рядом, руки в брюки, но вне поля ее зрения. И если она на морозе так усердствовала, что, напевая, вставала на цыпочки и тянулась вверх с двумя прищепками в руках, я просовывал руку под рядом висевшую простыню и слегка дергал ее за юбку, давая понять, что со стороны ее действия выглядят комично: она же телятница, а не балерина, чтобы стоять в грязном снегу на пуантах. Она воспринимала болезненно эти намеки – они задевали ее самолюбие, тем более что она не знала,