Транквилин (сборник) - Вероника Юрьевна Кунгурцева

мужчине рану, но он остановил ее досадливой гримасой, которую можно было истолковать по-разному. Юристка увидела в ней призыв сосредоточиться на исполнении служебного долга, не дожидаясь, пока у коллеги пройдет боль от ушиба. Сказав юнцу унять овчарку, что, видимо, должно было расположить землекопа в ее пользу, женщина приблизилась к нему и, ловя широко раскрытыми глазами взгляд его бегающих, глубоко спрятанных глаз, вновь приступила к прерванному по вине слепой допросу, и в умении с улыбкой начать его издалека, словами столь же безобидными, сколь зловещими, цепким проникновением в суть дела, – сразу чувствовалась судейская хватка:

«Выходит, глубокий колодец безопаснее мелкого, раз оставляет больше времени, чтобы остановить цепь до того, как сорвавшийся вниз груз ударится в дно?»

Проговорив это замечание приятным звучным голосом, после чего допрашиваемый не мог притвориться, будто взлаивающая по инерции собака помешала ему расслышать вопрос, юристка в ожидании реакции на него слегка поводила затекшими от рюкзачных лямок плечами и блаженно потягивалась всеми мышцами еще упругого тела сорокалетней женщины, в то время как горбун, вперив взгляд в землю, весь сжавшись, отчаянно боролся с нахлынувшим на него чувством бессилия перед допросом, памятным ему еще по следствию, когда вопросы, подобно только что оброненному парадоксу, сами заключали в себе ответы, но при всей их чудовищной несправедливости формулировались так кругло, что любой заявленный вслух протест был бы возражением по существу Слова службистки, в которых на первый взгляд слышалась даже какая-то похвала колодезникам – впрочем, довольно снисходительная, – при внимательном рассмотрении оборачивались уничижительной насмешкой, сводившей все усилия горбуна, за пядью пядь углубившегося на двадцать метров под землю, к выигрышу нескольких мгновений, необходимых пришедшему спецу лишь для того, чтобы успеть сделать два шага и ухватиться за цепь. Причем не окажись он в нужное время в нужном месте, последствия падения для землекопа (женщина назвала его «груз», точно подметив беспомощность находящегося в бадье) были бы тем тяжелее, чем дальше зашел он в пылу рвения и чем глубже вырыл себе яму Вздумай сейчас горбун открыто возражать на глумливый подтекст допроса, юристка легко обвинила бы его в домыслах, в приписывании словам значения, которого она в них не вкладывала, поэтому спорить не имело смысла. Но и глухое молчание – правоведы всегда легко злоупотребляли им, неизменно усматривая в нём знаки согласия, – уже слишком дорого стоило горбуну на суде.

Долго стоял он в замешательстве перед службисткой, переминаясь с ноги на ногу и понимая, что, помимо его воли, разжигает ее подозрительность, а он этого не хотел, пока легкая возня у колодца не привлекла его внимание: хотя слепая не могла следить за мимолетным скрещиванием взглядов затравленно озирающегося землекопа и пристально разглядывающей его женщины, за переменой поз, немедленно ведущей к изменению дистанции, словом, за всеми перипетиями немой схватки, она почувствовала напряжение происходящего и, давая понять, что не считает себя обязанной как-то реагировать на повисшее в воздухе замечание пришелицы, лично она, слепая, не стала бы принимать на свой счет, – напарница демонстративно зевнула и, нащупав точное место, где легко будет найти бадейку завтра, с наступлением нового рабочего утра, перевесила ее с цепи на рукоять ворота. И тут же непринужденность этого будничного движения напомнила землекопу, в каком месте его пытаются принудить к допросу, и он чуть не хлопнул себя по лбу от досады – настолько легко было здесь и сейчас вывернуться из ситуации, лишь по инерции казавшейся ему чреватой неприятностями. Мысленно переместившись в засасывающую атмосферу прошлого, он совсем забыл, что в Колонии заключенные пользовались большей свободой передвижения, чем в то время, когда они были подсудимыми и ни в просторных залах судов, ни в тесноте следственных изоляторов не находили ни одного укромного местечка, где могли бы укрыться и взять передышку от конвейера допросов и других процессуальных действий. Это постоянное с разных сторон испытываемое давление кого угодно могло довести до отчаяния и тупого равнодушия к своей судьбе. И хотя сейчас арестанты не имели доступа за пределы Колонии, внутри нее они добились права передвигаться свободно, а этого было довольно, чтобы уклониться от нежелательного общения или хотя бы отсрочить допрос, – и горбун, опомнившись, не мешкая решил этим воспользоваться. Он круто развернулся и с видом разгильдяя, внезапно вспомнившего о каком-то неотложном деле – а разве его не могло быть у несвободного! – почти бегом припустил прочь.

На ходу он обдумывал факт появления у озера новых лиц. Уже ближайшие из возможных последствий случившегося вызывали озабоченность. Приток свежих сил юристов, кроме сразу и неизбежно возникающей проблемы с их размещением – не ютиться же им в бараке на нарах вместе с заключенными, – мог привести к ужесточению режима, против чего горбун намеревался предпринять решительные, но вместе с тем осторожные шаги.

Быстро обойдя двор, тесно заставленный недостроенными жилыми и хозяйственными постройками, штабелями круглого леса и поленницами сложенных в кособокие копны дров, не обращая внимание на бестолково лезущих под ноги кур (они уже слепли на закате), и, разодрав штанину при попытке перескочить через некстати загородившую узкий проход ржавую бухту колючей проволоки, заключенный увидел наконец в окно одной из подсобок рослую женщину, занимавшую должность начальницы Колонии и в данный момент всецело поглощенную обыском, который она проводила со свойственным старым юристам изяществом, методичностью и хваткой. Заядлая службистка чувствовалась в каждом движении, и если оно оказывалось неловким, то скорее от избытка усердия, чем от его недостатка. Заострившиеся черты сосредоточенного лица были пронзительны. Черная форма облегала тело с подчеркнуто небрежным шиком; сейчас она местами была обсыпана сизым табачным пеплом, падавшим из крепко зажатой в зубах папиросы, но, не обращая внимания на пепел и евший глаза дым, начальница упоенно рылась в застиранном тряпье, которое предварительно вывалила из тюков в рассыпанные по полу груды. Ее проворные белые руки в высоко закатанных и пузырящихся над плечами рукавах энергично мяли и теребили плохо различимые в полумраке помещения ткани.

Оценивая материю на ощупь, женщина иногда прикладывала ее к локтевому сгибу или к горлу, где кожа нежнее, после чего одни вещи возвращались обратно, а другие летели за спину, к порогу – там уже накопилась горка ношеной одежды и просто ветоши, подготовленная к изъятию по каким-то пока одному начальству ведомым признакам и причинам.

В другое время землекоп обежал бы помещение и протиснулся в него через дверь, чтобы хоть мимоходом глянуть на отсортированные вещи, но сейчас он предпочел не дразнить гусей, просто навалился локтями на подоконник и, так как стекло отсутствовало, а тяжелые, криво висящие ставни на