Одиночество и компания - Чарли Дайрофф

углу нервно ждет парень из «Знакомств», в неоново-желтых кроссовках. Высокий, сплошные руки-ноги. Напоминает Долговязого с работы, только стрижен под машинку и не так сильно потеет. При виде меня он нерешительно машет рукой, и, когда я нерешительно машу в ответ, улыбается. «Ты, главное, не напрягайся», – сказала мне Вероника перед выходом, но совет не кажется ни конкретным, ни полезным.

Мы недолго бегаем, и он говорит и говорит, и это хорошо, потому что мои мысли скачут, пока я отчаянно подбираю нужные слова. Мне нравятся его истории, и я стараюсь слушать, но Вероникин топ ничего не поддерживает, поэтому на каждом шаге грудь подлетает, на миг замирает в воздухе и рывком падает. Вряд ли парень заметил, но грудь стала чувствительнее, и от этого трудно сосредоточиться.

В конце концов мы останавливаемся на смотровой площадке у воды, сердце у меня колотится, я достаю из кармана энергетические конфеты и предлагаю ему. Он смеется и говорит, что отец заставлял его есть такие штуки перед школьными соревнованиями. Мы закидываем конфеты в рот, и по вкусу они точно клей из корицы. Я собираюсь сказать, что мне нравится, но парень выплевывает конфету в ладонь и бросает в воду. И в этом движении такая свобода, как будто ему не важно, что подумают люди. Как будто он просто может быть самим собой. Я тоже выплевываю конфету в ладонь и швыряю, мы смотрим друг на друга и смеемся. Настоящий смех, и от него развязывается узел в грудной клетке.

На противоположном берегу небоскребы Манхэттена сверкают, словно кристаллы, на фоне идеального, чистого синего неба. Парень спрашивает меня про работу, и почему-то я рассказываю ему о работе Вероники, как будто она моя. Кажется, это проще, чем пытаться объяснить, чем я занимаюсь.

Рассказываю то немногое, что знаю о продажах и о продуктах, которые Вероника приносит домой для тестирования. Ему вроде искренне интересно, и он задает вопросы, но с каждым следующим я все больше запутываюсь во лжи. Мы говорим о наших семьях и Нью-Йорке. И я не могу сказать о себе ни слова правды. Говорю ему, что родилась здесь, и что я очень близка с мамой, и что пробежала четыре марафона. Парень в восторге и рассказывает мне о своих марафонах, а я придумываю свои, и он реально под впечатлением. По правде, я действительно хотела пробежать марафон, но в Программе тренировки отняли бы слишком много времени.

Мы снова бежим, и я не могу толком ответить ни на один вопрос – не то чтобы не хочу, просто не знаю, что сказать. Чтобы не налажать сильнее, притворяюсь, что у меня судорога, но потом икра действительно начинает дергаться, и ее сводит. Я не могу наступить на ногу, и парень волнуется, спрашивает, случалось ли такое раньше. Признаюсь ему, что много бегаю, но никогда не испытывала ничего подобного.

Когда икру скручивает болью, признаюсь, что никогда не бегала марафон. Что родилась не в Нью-Йорке. И с мамой мы почти не общаемся; и вообще я никогда не называла ее мамой, даже не помню, почему так вышло.

Он, кажется, огорчен, но не шокирован, как будто такие вещи происходят с ним постоянно. Интересно, сколько людей лгали ему, часто ли он приходил и был совершенно открыт и честен, а его обманывали и разочаровывали?

Обычно я не вру, так зачем же наврала? Однако это даже не ощущалось как ложь. Я просто выбирала нужные ответы. Просеивала, сортировала, отфильтровывала информацию и выдавала ее, основываясь на том, какой он, вероятно, хотел бы меня видеть. Как будто я знаю, какой должна быть в этот момент, знаю, что надо сказать и что люди в Сети советуют сказать, но, когда произношу вслух, получается каша.

– Прости, – говорю я. – Просто я не знаю, как это делается.

– Я тоже не знаю, – говорит он. – Никто не знает. Но ты могла бы попытаться.

«Я пытаюсь», – хочу ответить я, но могу только стонать от боли. Мне кажется, он бросит меня здесь, но нет, он взваливает меня на свою костлявую спину и несет к поезду, сгружает на скамейку на платформе и уходит, не прощаясь – ссутулившись, низко опустив стриженую инопланетную голову. Я смотрю ему вслед: он идет по платформе и вверх по лестнице и не оглядывается. Крошки в чате спрашивают, как все прошло, но в этот раз я отвечаю не сразу.

Глава 14

Тот же массивный стол. Та же истертая деревянная столешница, прижатая к старому кирпичу. Тот же полупустой бокал вина. Только теперь квартира полна солнца.

Утром, когда Джанет одевается, раздается сигнал, который она узна́ет где угодно. В последние дни она слышит его все чаще. Бросается к экрану – одна рука уже в рукаве футболки, другая пока снаружи – и видит еще один Провал.

Джанет без сожаления забирает все, что остается от этих компаний: их тяжкий труд, открытия, данные – и использует в проекте «Вики». Но надо признать: странно, что все так быстро. Было пятнадцать, осталось четыре – быстрее, чем она рассчитывала.

Джанет просовывает вторую руку в рукав, натягивает футболку, поправляет прическу. Вообще-то, это хорошие новости. С каждым чужим провалом Вики ближе к успеху. Им достанется больше ресурсов, больше поддержки. Единственная проблема в том, что правительство продолжает закручивать гайки, требует все больше писанины и подтверждений, что проект заработает. Джанет шагу не может ступить без протокола. Они с Тору не любят работать на таком коротком поводке.

Джанет открывает записи новой неудачи, смотрит, как разворачиваются данные на экране. Хватает телефон, чтобы позвонить Тору, но, едва нажав кнопку вызова, замечает имя. Имя, которое не ожидала увидеть. Не здесь. Нигде и никогда. Имя, которое давно не вспоминала.

Джанет жмет отбой и кладет телефон. Трет глаза и открывает их, но имя все еще на экране. Глядит на нее в ответ.

Тина Маккаллистер.

Ее бывшая преподавательница. Это ее Джанет искала в тот день, когда встретила Тору. На нее равнялась, ею вдохновлялась, из-за нее решила изучать лидерство и управление. И это она выгнала Джанет из Программы много лет назад.

Джанет помнит, как поздно ночью шла по коридору к их лаборатории. Собиралась добавить последние штрихи, доработать свой стенд перед конференцией, но, к своему потрясению, когда дверь скользнула вбок, увидела внутри людей. Два переплетенных тела.

Бегом вернувшись в общежитие, Джанет облила лицо холодной водой, выпила снотворное. Проснувшись наутро, она была готова притворяться, будто ничего не произошло.

Но после первой пары