Байки книготорговца - Елена Нещерет

общепита, чтобы не провести все свое второе питерское лето у плиты. Поэтому я радостно приперлась в в эту лавочку и выказала горячую готовность заниматься книжной торговлей. Памятуя о неудаче в «Буквоеде», куда меня в первый раз не взяли из-за очной учебы, я умолчала, что четыре дня в неделю пеку блины. Это сработало, мне разрешили попробовать.

Отныне три дня в неделю я приходила в магазин не позже 9:55. Одна из хозяек уже была там. Я так и не поняла, кто они друг другу – эти две странные во всех отношениях дамы чуть за шестьдесят. Но видно было, что они живут в очень устойчивом мире с выверенным до мелочей расписанием.

С утра мы приводили в порядок зал и искали заказы с alib.ru. Вообще старомодный, явно немного сумасшедший, но пунктуальный и функциональный alib у меня теперь плотно ассоциируется с хозяйками этого магазинчика. После обеда писали посты в соцсети, карточки книг для alib – и опять искали заказы, потому что их было немало. Естественно, как только появлялся посетитель, мы откладывали дела, чтобы найти все, что он пожелает.

Кстати, об обеде – мне давали на него деньги. Прямо из кассы, какие-то жутко большие по тем временам рублей четыреста. Я была очень благодарна и старалась есть побыстрее, чтобы не засиживаться и не оставлять хозяек наедине с довольно большим потоком заказов. Незаметный букинист у станции метро, которая была тогда конечной, с точки зрения человека, не знакомого с профессией, – тишь да гладь. Читай, дитя, на здоровье десятитомник Диккенса или что там обычно можно найти в старых книгах. Ага, ага. Шагомер за день работы в этом тихом месте мог насчитать больше десятка километров – просто беготни между полками.

Обязательным развлечением раз в пару дней было протирать книжки из свежих поставок антибактериальными салфетками и раскладывать их так, чтобы они высохли перед расстановкой по полочкам.

Почти каждый день приносили книги. Если они были заранее одобрены и отобраны по переписке, сразу начиналась приемка и оценка. Но довольно часто случались и более драматичные сцены.

Человек втаскивал баулы. Одна из хозяек смотрела на него сквозь очки и патетически вопрошала:

– И что же вы нам принесли?

– Книги вот, – терялся человек.

– Что же вы не скинули нам фото на оценку? Мы ведь сейчас не примем ничего! Несите на помойку. Все равно вижу, что у вас тут хорошего нет. Несите-несите!

– Но это же… книги? Неужели вы их просто выбросите?!

– Да, мы их не примем. Нам некуда. Идите отсюда.

И они были абсолютно правы, потому что старые журналы, советские проходные романы в рассыпающихся обложках и неполные собрания сочинений Достоевского и Ленина совершенно не продаются, а волнующие находки среди старых книг потому и волнующие, что случаются невероятно редко.

Меня оттуда тоже выгнали примерно через месяц. Причин не объяснили, просто сказали: «Вот деньги за последнюю смену, больше не приходите». Когда меня нанимали, то сказали, что мальчик, конечно, был бы лучше, потому что у мальчиков более устойчивый темперамент, так что и людям приятнее общаться с мальчиками, и работать с ними тоже легче. Я была маленькая и глупая, поэтому вбила себе в голову, что потенциальным работодателям лучше не возражать. И не возразила. Поэтому, когда меня уволили, я, конечно, подумала: «О, нет, я была недостаточно хороша», – но быстро переключилась на мысль «Наверное, нашли мальчика». Правда, как обычно, была где-то посередине: мальчика они не нашли, да и я была неплоха, просто им надоела. Они могли подолгу выдерживать только общество друг друга, хотя ругались насмерть, вдрызг примерно каждый четвертый вечер. Что ж, я получила свой первый бесценный урок: нравиться всем невозможно. Напротив, иногда лучше не нравиться совсем: целее будешь.

А еще я поняла страшное: мне неинтересны всяческие памятные вещи и прочие доказательства бытия. То есть отдельные находки между страниц, отдельные яркие особенности чужих библиотек могу романтизировать, но постоянно заниматься сортировкой и оценкой – нет, увольте. Вывоз книжек из чужих квартир – это вам не Гумилев с его «Я отыскал сейчас цветок// В процессе древнем Жиль де Реца». Это таскать много пыльных коробок и соприкасаться скорее с доказательствами бедности и безразличия пополам с алчностью. Сдавая неразобранную библиотеку покойной бабушки, человек надеется, что сейчас-то ее Агату Кристи, собранную по подписке, оценят в миллионы миллиардов – книжки же старые, антиквариат. Да и в принципе постоянно иметь дело с концентрированным человеческим прошлым мучительно. Ты видишь, кто и как читал эти книги, понимаешь, что эти люди тоже не изменили судьбу мира, да и сами их следы уже никому неинтересны, раз потомки это все сдали падальщикам на расчистку. И, в конце концов, постоянно быть свидетелем утрат, летописцем обветшания и последним пристанищем мертвых воспоминаний – это только звучит романтично, а так-то работа адова. Чтобы это выдержать, нужно быть либо азартным коллекционером вещей, которому в принципе безразлично, в чей дом приезжать за породой, в которой могут блеснуть драгоценные жилки, или, наоборот, страстным собирателем историй, сосудом памяти, самоотверженным архивистом уходящего времени. Иными словами, бесконечно ворочать зассанные кошками коробки, бороться с плесенью и шерстить каталоги во имя высочайшей цели. Хозяйки букиниста были скорее любительницами вещей. Они признавали ценность двуногих как подателей денег, но терпеть их долго не могли. Чтобы им действительно понравиться, нужно было быть дефицитным томом редкого многотомника или хорошим ботаническим атласом из Англии XVIII века.

Так что, когда я начала читать букиниста Байтелла, сразу предположила, что они с коллегами достаточно быстро делали всякие ежедневные задачи, прямо-таки споро работали, чтобы была возможность в тихий день посидеть с книжкой, и до сих пор не знаю, что видит в «Дневнике книготорговца» человек, не знакомый с нашей ежедневной рутиной, о которой, разумеется, для краткости и связности в книге умалчивается. Какие-то малозаметные места вроде «Мне нужно было сделать кучу дел, но вместо этого мы проболтали со знакомым посетителем почти до закрытия», наверное, постороннему человеку могут показаться уютной такой деталью, но для меня скорее сигнал о своеобразном моральном истощении: мы с коллегами тоже порой не могли уже взяться за какие-то срочные задачи, потому что уже вымотались настолько вкрай, что не были способны что-либо начать даже под угрозой немедленной гибели.

В «Буквоеде», например, чтение на смене было прямо запрещено внутренним распорядком. Да и просто нереально было в крупном магазине сделать всю обозримую работу. Я устроилась в «Буквоед» случайно, через две недели