Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

одной Барбары. Но в тоже время его раздражала атмосфера огромного дома с целой армией слуг и невозможность делать что-нибудь самому так же, как и полная отрезанность от настоящей жизни, со всеми ее нуждами, горестями и печалями. Ему даже жаль было всех этих людей, собственное существование которых как будто было задавлено тяжестью их социального положения и значения.

Конечно, это была не их вина. Они делали, что могли. Они были хорошими образцами своей породы, не проявляли ни изнеженности, ни бесхарактерности, ни излишней роскоши, и это среди такого общества, где царила безумная расточительность и наблюдались все признаки вырождения. Они, видимо, старались быть скромными, и это желание даже казалось ему трогательным. Судьба слишком баловала их. Они пользовались слишком большим материальными преимуществами, а такое обилие материальных благ не могло не оказать своего вредного воздействия на человеческую душу.

И Куртье представлялось, что перед его глазами разыгрывается трагедия человеческой души, стремящейся к своему освобождению, и центром этой трагедии является девушка, так сильно привлекающая его в себе. Каждый вечер, уходя в свою прекрасную комнату, где все было так хорошо устроено для его комфорта, он думал:

– Но завтра я все-таки должен уехать отсюда.

Однако, каждое утро, когда он встречал девушку за завтраком, мысли его принимали другое течение, и временами он ловил себя на этом. «Неужели эта жизнь и на меня оказывает свое влияние? Неужели я становлюсь изнеженным?..» – восклицал он мысленно. Он более чем когда-либо приходил к заключению, что чопорность и недоступность этих людей, в сущности, представляла ни что иное, как искусственную оболочку, в которую они облекали себя, повинуясь инстинкту самосохранения.

Он замечал это и в Барбаре, которая избегала всяких проявлений чувствительности и симпатии, смотря на это, как на слабость, достойную признания. Каждый день у него появлялось искушение сорвать эту оболочку и посмотреть, не может ли ее сердце воспламениться каким-нибудь чувством или идеей. И, несмотря на все его удивительное и в то же время мучительное самообладание, он видел, что она чувствует то, что происходит в его душе, и порой он ловил такое смелое выражение в ее глазах, что оно неудержимо влекло его к ней.

Между тем, когда он простился с ней вечером накануне своего отъезда, он не мог льстить себя мыслью, что ему удалось заронить искру в ее душу. Да она не давала ему случая удостовериться в этом, точно с намерением избегая находиться с ним наедине в этот вечер. Равнодушная и улыбающаяся, она оставалась в обществе других дам, не давая ему возможности поговорить с ней. Она как будто твердо решила не допускать больше таких иронических выражений преданности с его стороны, какие он позволял себе недавно.

Накануне он распрощался со всеми и встал очень рано, надеясь уехать незамеченным, но в автомобиле, предоставленном в его распоряжение, он нашел маленькую фигуру, в холщовом платьице, которая примостилась на подушках таким образом, что ее ножки в сандалиях касались спины шофера. Эти ножки принадлежали маленькой Энн. Совершая свой обычный утренний обход, девочка увидела автомобиль и залезла в него. Ее звонкий голосок, внезапно раздавшийся в ушах Куртье, и маленький носик, задорно выглядывавший из-за подушек, подействовал ободряющим образом на него.

– Вы уезжаете? – спросила она. – Я могу поехать с вами до ворот.

– Прекрасно, – отвечал Куртье.

– А это все ваш багаж?

– Боюсь, что да.

– О, тут вещей достаточно! Не правда ли?

– Достаточно для меня.

– Конечно. Ведь вы не берете с собой кроликов.

– Обыкновенно не беру.

– Ну, а я всегда их беру собой… А вот и бабушка!

Леди Кастерлей стояла спиной к дороге и указывала высокому садовнику, что надо сделать со старым дубом. Куртье тотчас же выскочил из автомобиля и направился и старухе, чтобы попрощаться с ней.

Она обратилась к нему с какой-то угрюмой сердечностью.

– Итак вы уезжаете, – сказала она. – Я рада этому. Хотя вы, конечно, знаете, что лично вы мне нравитесь.

– Конечно, – подтвердил он, насмешливо сверкнув глазами.

– Людей, которые смеются так, как вы это делаете, я считаю, вообще, опасными. Я, ведь, уже раньше говорила вам это.

Затем она прибавила с особенною серьезностью:

– Моя внучка скоро выйдет замуж за лорда Гарбинджера. Я сообщаю вам это ради душевного спокойствия. Вы честный человек и далеко не зайдете.

– Он будет счастлив, – ответил Куртье, нагибаясь к ее руке.

Старушка пристально посмотрела на него и сказала с ударением:

– Да, сэр, он будет счастлив. Прощайте…

Куртье улыбаясь приподнял шляпу. Его щеки горели. Когда он сел в автомобиль, то снова оглянулся.

Леди Кастерлей продолжала о чем-то говорить высокому садовнику…

Звонкий голосок маленькой Энн прервал его мысли.

– Я надеюсь, что вы приедете опять, – говорила девочка, – потому что я буду здесь на Рождество. И братья мои будут. Джон и Тидди. Но Кристофер, конечно, не приедет. Он еще слишком мал. Ну, а теперь прощайте. Я должна вернуться. Здравствуй, Сузи.

Девочка соскочила и Куртье увидел, что она подошла к маленькой, бледной дочке привратника.

Автомобиль выехал за ворота.

Если бы леди Кастерлей, действовавшая под влиянием внезапного побуждения, вызванного улыбкой Куртье, заранее составила себе план обращения к нему, то она не могла бы придумать ничего лучшего. Ее слова произвели на него впечатление. Как настоящий бродяга, он питал недоверие, почти граничащее с презрением, к людям, установившимся, занимающим прочное положение, как все эти аристократы и буржуа, и, как человек действия, он ненавидел ничего неделание или то, что называл «толчением воды».

Ухаживание за Барбарой, не имея цели жениться на ней, было не в характере человека, обладающего таким чувством собственного достоинства, хотя и отрицающего всякую условную мораль. Точно также ему не могло прийти в голову тайно стараться взять верх над Гарбинджером и похитить у него невесту.

Куртье вовсе не был о себе такого высокого мнения и не считал себя неотразимым. Он приказал шоферу свернуть на дорогу, которая вела к коттеджу Одри Ноэль. Ему не хотелось уезжать, не посетив ее в ее горе.

Она вышла к нему на веранду. Пожатие ее худенькой, смуглой ручки сказало ему красноречивее всяких слов, что она полагается на его понимание и дружбу. Именно такое безмолвное обращение к его защите сильнее действовало на него.

– Не давайте им повода думать, что они вас сломили, – сказал он, крепко сжимая ее руку. С какой стати вы так убиваетесь? Это грешно и стыдно.

Однако, взглянув на ее лицо, выражавшее гораздо больше, чем все его слова, он невольно замолчал.

Протест был протестом цивилизованного человека, в ее же лице выражался протест