Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

– Ах! – проговорила тихо леди Валлейс. – Я вовсе в этом не уверена.

– Что ты хочешь сказать?

– С нею происходит что-то странное. Я не поручусь, что этот мистер Куртье не зародил в ее сердце какое-нибудь чувство.

Как? – вскричал горд Валлейс, густо покраснев.

– Именно.

– Черт знает, что такое! Достаточно уж для этого одного года той неприятности, которую доставил нам Мильтоун.

– Достаточно даже для двадцати лет, не только для одного года. Но я не спускаю с нее глаз. Говорят, что он уезжает в Персию.

– И оставит там свои кости, надеюсь, – сердито проворчал лорд Валлейс. В самом деле, это уже слишком… Мне кажется, вы все не правы.

Леди Валлейс подняла брови и взглянула на мужа. Что за странные эти мужчины? Очень странные и беспомощные в подобных вещах.

– Хорошо, – сказала она. – Я должна сейчас поехать на собрание. Я возьму ее с собой и постараюсь от нее выведать что-нибудь.

Леди Валлейс отправлялась на митинг общества «поощрения многодетных семей», где она обещала председательствовать. Программа этого общества отвечала требованиям ее здоровой, широкой натуры. Она участвовала во многих обществах, так как не могла отказать, когда к ней обращались с просьбой стать во главе какого-нибудь движения, по их идее ей симпатичного. Но все же другие общества мало привлекали ее. В основе же этого общества была заложена идея, столь близкая ее сердцу, а именно: увеличение нации! Большие семьи, здоровые, крепкие дети были ее идеалом. Она допускала лишь индивидуальные отклонения этого правила и намерена была сделать девизом лиги французское изречение: «Мужество и только мужество». По ее мнению, в этом заключался вопрос полного осуществления идеи нации. У нее была искренняя и какая-то даже трогательная вера в национальный флаг, не взирая на то, что им прикрывается. В этом заключался ее идеализм.

– Вы можете говорить, сколько хотите о том, что национальная жизнь должна быть направлена на путь социальной справедливости! – воскликнула она. – В сущности, что за дело нации до социальной справедливости? Вопрос стоит гораздо глубже. Это дело чувства. Мы должны размножаться.

Поглощенная мыслями о своей вступительной речи, леди Валлейс ничего не говорила Барбаре, когда они ехали на митинг. «Время терпит», – думала она. Барбара несколько томная и бледная, была все же так хороша, что мать невольно залюбовалось ею. «Хорошо, если удается втянуть и ее в эту общественную работу».

В маленькой, полутемной комнатке, возле передней, уже собрался комитет лиги, и леди Валлейс со своей дочерью тотчас же взошли на трибуну, устроенную в зале…

Глава XXIV

Барбара, поглощенная своими мыслями, не обращала внимания на публику, наполнявшую зал и с любопытством устремлявшую на нее свои взгляды. В течение последних трех недель, последовавших за избранием Мильтоуна, она перебывала на бесчисленных митингах и исполняла различные общественные функции, так что у нее совершенно не было ни времени, ни силы воли, чтобы заглянуть в свою душу. Клод Гарбинджер не отходил от нее. Он как будто жил только для нее, и сознание, что она внушила ему такую беззаветную страсть, все-таки доставляло ей удовольствие. Она ездила с ним верхом и танцевала, и порой даже испытывала при этом какое-то особенное удовольствие. Но временами на нее нападало недовольство собой и страстное желание испытать нечто другое, настоящую страсть, настоящее чувство и бежать подальше от этого мира, где ей надо было придумывать для себя страдания и напускать на себя серьезность.

Она видела Куртье три раза. Один раз он обедал у них по приглашению леди Валлейс, написавшей ему записку, составленную в таких изысканно любезных выражениях, какие она всегда употребляла в отношении людей, стоявших ниже ее на ступенях социальной лестницы. Другой раз Барбара виделась с ним на пикнике, а на следующий день она встретила его во время своей прогулки верхом. Накануне она сказала ему, в какой час она поедет, и увидела его на аллее, по которой проезжала. Он стоял, облокотившись на перила, и на лице его играла столь знакомая ей ироническая улыбка. По-видимому, он собирался покинуть Англию, но на ее вопрос, куда он поедет и зачем, он только пожал плечами.

Сидя на пыльной трибуне, в жаркой, душной зале, наполненной людьми, Барбара слушала речи, не вникая в их смысл. Она смотрела на ораторов, на публику, бессознательно замечая некоторые подробности, жесты ораторов и выражение их лиц. Но смысл того, что они говорили, ускользал от нее. Да она и не интересовалось этим. Маленький человек в черном сюртуке, горячо жестикулируя, закончил свою речь. Леди Валлейс встала, чтобы отвечать ему, и Барбара почему-то обратила внимание, на ее затылок и большую черную шляпу, покрывшую ее голову.

– Мы вполне сочувствуем искренности, а отчасти и намерениям нашего друга на этом собрании, – сказала она. – Но мы должны серьезно задать себе вопрос: имеем ли право поддаваться личным чувствам таком деле, как национальное распространение? Наш друг среди находящихся в зале, говорил, – прошу у него прощения! – скорее, как поэт, нежели как серьезный реформатор. Боюсь, что, если мы увлечемся поэзией, то процент рождаемости в этой стране тоже скоро превратится в поэтический вымысел. И я думаю, что мы не можем смотреть на это, сложа руки. Поэтому я предлагаю резолюцию…

Но Барбара не слушала дальше, занятая своими мыслями и чувствами, которые унесли ее далеко от этой залы. Она очнулась лишь, когда поднялся шум, и она поняла, что митинг закончился. Ее мать обратилась к ней:

– Теперь, моя дорогая, мы должны поехать в больницу. Это наш день. У нас едва хватит времени.

Они сели в автомобиль. Барбара молча смотрела в окно на дорогу. Леди Валлейс украдкой наблюдала за ней.

– Этот маленький человек обрушился точно бомба. Я думаю, он по ошибке попал к нам, – сказала леди Валлейс и, помолчав, прибавила: – Я слышала, что мистер Куртье приглашен на сегодняшний бал к Эллен Глоучестер, не так ли, Баб?

– Бедняга!

– Ты, ведь, будешь там? – заметила леди Валлейс.

Барбара откинулась в угол кареты.

– Не мучь меня, мама, – повторила она.

Леди Валлейс почувствовала раскаяние. Она взяла руку Барбары, но эта рука оставалась безжизненной в ее руке.

– Я угадываю состояние твоей души, дорогая, – сказала она. – Но не поддавайся этому настроению. Надо сделать над собой усилие и стряхнуть его. Хорошо было бы тебе съездить к дяде Деннису завтра. Ты сама себя мучаешь.

Барбара вздохнула.

– Я бы хотела, чтобы этот день