Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

и распустив волосы, погрузилась в волны. Чувство невыразимого наслаждения охватило ее. Ей было жутко и весело, как будто она была ребенком, позволившим себе недозволенную шалость, за которую она ждет выговор. Но так хорошо было купаться в предрассветных сумерках.

Барбара плыла все дальше и дальше и, наконец, повернувшись на спину, подставила свое лицо первым лучам восходящего солнца.

Накупавшись вдоволь, она вышла на берег, слегка вздрагивая от ощущения холода. Лихорадочное беспокойство, мучительные сомнения, угнетение духа, исчезли бесследно. Она снова чувствовала себя смелой и бодрой, как всегда.

Она опять перелезла через стену и быстро побежала к дому. Она испытывала сильный голод и поэтому тихонько пробралась в столовую, ища чего-нибудь поесть. Она нашла бисквиты и принялась грызть их, как вдруг услышала какой-то шорох и увидела в дверях хорда Денниса в голубом халате с зажженной свечкой в одной руке и револьвером в другой.

– И ты называешь это отдыхом? – воскликнул старик, увидев Барбару, но, заметив ее мокрые волосы, тотчас же прибавил с тонкой усмешкой, – вижу, вижу. Ты доверила свои печали волнам Леты.

Но Барбара, ничего не отвечая, исчезла, как видение, в темной передней, и он услышал ее шаги, когда она бежала по лестнице…

Глава ХХVI

Мильтоун сидел в палате общин, дожидаясь момента, когда ему можно будет говорить. Он хотел произнести свою первую речь во время прений по земельному вопросу, затянувшихся на много часов. Несколько раз он поднимался с места, но ему не удавалось «поймать взгляд скпикера», и он снова садился. Мало по малу им овладело странное чувство, как будто все, что окружало его, было не реально. Эта большая зала, в которой постоянно раздавался голос только одного человека, эти темные фигуры, сидящие на скамьях, – все это как будто были образы, созданные его воображением. И, когда, наконец, он заговорил, то ему казалось, будто он обращается только к самому себе. Все находящиеся в зале словно растаяли в воздухе, когда он поднялся с места и с сильно бьющимся сердцем начал свою речь.

Хороша или дурна была его речь, – он этого не знал. Когда он закончил, то не почувствовал ни радости, ни облегчения, которые обыкновенно испытывают всегда после произнесения своей первой речи. В сердце он ощущал только горечь. В сущности, произнеся эту речь, к которой он должен был готовиться, он лишил себя того, что служило для него отвлекающим средством, и прежние чувства с особенною силой овладели им. Он понял, что принес слишком много в жертву своим убеждениям. Какой пустой и ненужной казалась ему его политическая карьера с тех, пор, как он не мог разделить ее с Одри Ноэль!

Было уже поздно, когда Мильтоун вышел из парламента и медленными шагами направился домой. Он брел по набережной с задумчивым рассеянным видом, точно он не знал, куда ему идти. Он чувствовал себя глубоко несчастным.

С тех пор, как Одри Ноэль была для него потеряна, ее милый образ не покидал его ни на минуту. Он видел его перед собой, как чудный цветок, который он мог бы сорвать, стоило ему только протянуть руку. Но в этом то и заключалась жгучесть его страданий. Он знал, что не протянет руки… В его душе как будто жили два существа, ведущие смертельную борьбу друг с другом: человек долга, глубоко верующий в святость принципов, в божественные веления, в авторитет, и существо, пылкое, жаждущее счастье и любви, с горячим сердцем и тоскующей душой.

В эту минуту он, всегда сдержанный и замкнутый, страстно желал иметь возле себя кого-нибудь, кому бы он мог излить свою душу, и кто бы понял его сердечную муку, его тоску. Но привычка никогда никому не поверять своих мыслей и чувств делала его одиноким; у него не было ни товарищей, ни друзей, он всегда был один и это одиночество теперь давило на него.

Уже начало светать, когда он, наконец, добрался до своей комнаты. Зная, что не заснет, он даже не пытался лечь в постель, а только переоделся, напился кофе и несколько времени просидел у открытого окна, выходящего в сад. Внутреннее беспокойство, однако, гнало его из дому. Он опять пошел бродить, пока не очутился во владениях леди Кастерлей. Садовник увидел его и слух о том, что молодой лорд находится в плодовом саду, дошел до ушей Клифтона, который пошел посмотреть, что это значит. Он, действительно, увидел Мильтоуна, сидящим на скамье.

– Вы пришли к завтраку, милорд? – спросил он Мильтоуна.

– Да, если бабушка пожелает меня принять, – отвечал Мильтоун.

– Я слышал, что вы произнесли вашу речь вчера вечером. Надеюсь, вы остались довольны палатой общин? – поинтересовался Клифтон.

– Да, вполне… Благодарю вас, Клифтон.

– Вероятно, она уже не такая, как была в великие дни вашего деда. Он был очень хорошего мнения о палате общин. Но состав ее меняется.

– Времена меняются, Клифтон.

– Да, да. Я замечаю совсем новое веяние в общественных делах. Дешевые, распространенные газеты. Их покупаешь, но вряд ли можно согласиться с ними. Я сгораю от нетерпения прочесть вашу речь. Говорят, первая речь требует большого напряжения.

– Да, пожалуй.

– Но вам нечего робеть. Я уверен, что вы сказали прекрасную речь… Я всегда ждал этого дня, – прибавил старик слегка дрогнувшим голосом, и его ввалившиеся щеки чуть-чуть покраснели, – с тех пор, как я знаю вас… двадцать восемь лет. Это начало.

– Или конец, – проговорил Мильтоун.

Лицо старого слуги омрачилось.

– Нет, нет, – поспешно возразил он. – Как вы можете это говорить? Вся ваша прежняя жизнь…

Мильтоун протянул ему руку.

– Я не хотел огорчить вас, – сказал он.

Несколько минут оба молчали, словно удивленные своим крепким рукопожатием. Наконец Клифтон заговорил:

– Не хотите ли принять ванну? Завтрак будет только в восемь часов. Я могу достать вам бритву.

Когда Мильтоун вошёл в столовую, где был сервирован завтрак, то застал свою бабушку, сидящую в кресле у стола. Перед ней стояла тарелка с виноградом и вазочка с накрошенными бисквитами. Это был ее утренний завтрак. В руках она держала только что полученный номер «Times». Мильтоун нашел, что она была бледнее обыкновенного, как будто она страдала от жары. Но ее маленькие стального цвета глазки блеснули по-прежнему, когда она взглянула на внука.

– Вижу, Евстафий, что ты выбрал свой собственный путь, – сказала она, откладывая газету. – Я не имею ничего сказать против этого, скорее даже за. Но только помни одно, голубчик, как бы ты сам ни изменился, ты не должен выказывать колебаний. Главное – твердость. Надо постоянно вколачивать тот же