Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

– Нет, я здоров, – отвечал Мильтоун, нагибаясь и целуя старушку.

– Вздор. О тебе, видно, мало заботятся дома. Была твоя мать в палате?

– Не думаю.

– Разумеется она не была. Ну, а Барбара? Ей бы следовало позаботиться о тебе.

– Барбара у дяди Денниса.

Леди Кастерлей многозначительно поджала губы, потом, окинув Мильтоуна проницательным взором, сказала:

– Я не отпущу тебя сегодня. Мы поедем на берег моря. Как вы думаете, Клифтон? – обратилась она к слуге.

– Его сиятельство выглядит очень бледным, – отвечал Клифтон.

– Да. Клифтон распорядитесь насчет коляски. Томас может пойти и принести тебе пальто. Или лучше, – хоть я и не люблю этого, vы можем телефонировать твоей матери, чтобы она прислала автомобиль. В вагонах слишком жарко. Устройте же это, Клифтон, пожалуйста…

Мильтоун не возражал против поездки. Но, сидя рядом с леди Кастерлей в автомобиле, он имел такой усталый и индифферентный вид, что она не на шутку встревожилась. Эта маленькая старушка, проникнутая до мозга костей аристократическими принципами и носительница традиций своего класса, не допускала упадка духа и считала его преступной слабостью, тем более, что она догадывалась о причинах душевного состояния внука. Будь это кто-нибудь другой из ее семьи, а не Мильтоун, то она дала бы волю своему негодованию. Но Мильтоун и ее заставлял сдерживаться. Только один раз во время четырехчасовой поездки она попыталась было заставить его нарушить свою скрытность. Она сделала это очень осторожно и мягко. Разве в нем одном не сосредоточивались все ее надежды и гордость се сердца? Взяв его под руку, она сказала:

– Не горюй, голубчик. Это совсем не годится.

Но Мильтоун ничего не ответил, и леди Кастерлей, уязвленная его молчанием, больше не заговаривала с ним.

Глава XXVII

Только одной Барбаре, Мильтоун позволил слегка заглянуть в свою душу. Вероятно, он бы этого не сделал, если бы не то, что Барбара, случайно, была свидетельницей его отчаяния. Кроме того, он угадывал в сердце своей юной сестры такое же страстное желание жить и любить.

Барбара сочувствовала ему всей душой, и ей было жаль миссис Ноэль. Как она должна была тосковать в своем уединенном коттедже. Молодая девушка возмущалась.

С какой стати они должны приносить эту жертву? Этим оплакивая свою судьбу! Ради чего? Если они не могут быть счастливы порознь, то пусть будут счастливы вместе! Несмотря на полученное ею воспитание, Барбара склонна была восставать против внушаемых ей правил морали и религии. Она не могла подчинить им свою жизнь. Сидя возле брата, который лежал на траве и задумчиво смотрел на небо, Барбара думала о том, чем бы утешить его. Но она должна была сознаться себе, что совсем не знает, как он смотрит на вещи. Ей было досадно, что он страдает, между тем как от него, ведь, зависело изменить все и прекратить эти муки. Надо было только действовать.

– Жизнь коротка, Эсти, – вдруг сказала она.

– Если бы ты могла убедить меня в этом, Баб, то я бы благословил тебя, – отвечал Мильтоун. – Если бы я знал, что все это ничего не означает, и пение птиц и голубое небо над ними… Если бы я только мог поверить в то, что наша жизнь бесцельна!.. Убеди меня в этом, умоляю тебя!..

Пораженная тоном, каким он произнес эти слова, Барбара прошептала:

– О, Эсти, не принимай так близко к сердцу. Если ты думаешь, что жизнь коротка, то к чему тратить ее на такие чувства, как сострадание.

– В старину мы отправлялись в Тоуэр за наши убеждения. Надеюсь и теперь мы можем вынести личные испытания. Или мы все уже никуда не годимся?

Барбара несколько задетая его словами, возразила резко:

– Полагаю, что мы можем перенести все, что мы должны перенести. Но зачем мы будем сами создавать себе мучения? Вот этого я не могу понять. Я люблю жизнь, – прибавила она.

Душевная тоска сделала Мильтоуна более восприимчивым к чувствам других, и он чутьем угадал, что творится в сердце сестры, ее смятение и страстное желание расправить свои крылья и жадными устами прильнуть к кубку жизни… Но он ничего не сказал и только крепко сжал ее руку. Однако, ему все-таки было неприятно сознавать, что ему изменила обычная холодная сдержанность и Барбара была свидетельницей его слабости. Поэтому он воспользовался первым подходящим предлогом, чтобы остаться одному. Гарбинджер, также как Мильтоун и Барбара, провел бессонную беспокойную ночь. Его преследовало видение: белая воздушная фигура девушки с блестящими глазами и полуоткрытыми губами, прильнувшая во время танца к мужественной фигуре Куртье. Ревнивое чувство не давало покоя Гарбинджеру. Он угрюмо молчал, танцуя с Барбарой, едва удерживаясь от колких намеков на «нахального красноволосого парня», которого он за глаза называл «чемпионом проигранных дел». Возвращаясь домой с бала, Гарбинджер решил поговорить с ней. В конце концов, она должна принадлежать ему. Он не допустит, чтобы кто-нибудь вырвал ее из его рук. Но, когда через несколько дней он снова очутился возле Барбары, то вся его решимость и уверенность сразу испарились.

Он ехал рядом с ней верхом, смущенный и подавленный мыслью; что она так близко от него и в то же время далеко. Его раздражало ее спокойствие и самоуверенность. Он любил и ненавидел ее в эту минуту. Когда он увидел ее, едущую по берегу верхом, то почувствовал болезненный укол в сердце. Он искал этой встречи и в то же время боялся ее.

Он догнал ее, когда она подъезжала к дому. Она соскочила с лошади и пошла по дорожке, которая вела к теплицам. Увидав цветущие гвоздики, она присела на землю и стала собирать их. У Гарбинджера закружилась голова, и, прежде чем он успел опомниться, он уже обнимал ее и покрывал поцелуями ее руки и лицо. Она, по-видимому, не выказала никакого сопротивления, только щеки ее слегка зарумянились, но губы оставались пассивными, когда он целовал их. Это продолжалось одно мгновение. Гарбинджер пришел в себя и со страхом взглянул на Барбару. Ему показалось, что она с насмешливой улыбкой смотрит на него. Он готов был броситься перед ней на колени и молить о прощении, но мысль, что его кто-нибудь может увидеть, удержала его.

– Что со мной? Я сошел с ума! – проговорил он хриплым голосом, проводя рукой по глазам.

– Да, вы были сумасшедшим, – ответила она ему спокойно.

Он взял ее руку и, поднося к губам, прошептал дрожащим голосом:

– Простите меня, Баб.

С минуту она молчала, и он