Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

Автомобиль остановился у дверей больницы.

– Ты войдешь или ты слишком устала? – обратилась леди Валлейс к дочери. – Больные всегда так рады видеть тебя…

– Ты устала еще больше меня, – возразила Барбара. – Конечно, я пойду…

Слабый шум раздался в палате, когда обе дамы вошли туда, и почти все больные тотчас же обернулись в сторону двери. Тедди Валлейс, с ласковым, ободряющим видом, присела к постели одной из больных, но Барбара остановилась в нерешительности. Все эти женщины выглядели такими бледными, жалкими созданиями, с задумчивыми, печальными глазами.

Одна из них лежала неподвижно и даже не подняла головы, чтобы посмотреть, кто вошел. Ее исхудалое, бледное лицо казалось совершенно прозрачным. Темные тени окружали закрытые, глубоко ввалившиеся глаза, и слабое дыхание вылетало из ее полуоткрытых, совершено бескровных губ. Черные и мягкие, как шелк, волнистые волосы спускались на ее лоб. Ее тонкая, костлявая рука, пальцы которой были исколоты иголкой, бессильно лежала на груди.

Барбара почувствовала волнение, глядя на эту спящую девушку. Сон придавал ей какую-то своеобразную нежную красоту и окружал ее ореолом величавого спокойствия. Казалось, она была так далеко теперь от всего, что ее окружало, от этой палаты с ее голыми стенами, с ее формализмом и печальным, монотонным существованием.

Барбара невольно вспомнила о своем родном доме, живописных башнях, вокруг которых завывает ветер, об уютных красивых комнатах, где протекала ее жизнь. Рядом со спящей, на соседней кровати, лежала старушка, с темным сморщенным лицом и блестящими, черными глазами. Ее живость и разговорчивость показались Барбаре очень пошлыми, по сравнению с величавым спокойствием спящей. Старушка указала Барбаре на ветку вереска, поставленную возле нее в маленькой мисочке.

– Это из Уэллса, – объяснила она Барбаре. – Моя мать родилась там, и я поэтому очень люблю вереск, хотя никогда не была дальше окрестностей Лондона!

Когда Барбара, обойдя палатку, снова вернулась к ней, то спящая возле нее девушка уже проснулась и сидела на кровати. Теперь она имела самую обыкновенную наружность. Хрупкая, нежная красота, которую сообщал ей сон, исчезла без следа.

Барбара почувствовала облегчение, услышав слова матери:

– Моя милая, я еще должна съездить на морской базар, а ты отправляйся домой и отдохни хорошенько. Ты должна запастись свежими силами для вечера. Мы сегодня обедаем у Плессей.

Бал герцогини Глоучестер нельзя было пропустить. Герцогиня устроила его так поздно, когда сезон уже закончился, только для того, как она говорила, чтобы продлить сезон и таким путем прийти на помощь извозчикам. Конечно все открыто сочувствовали ее цели, но втайне каждый думал про себя, что хорошо было бы рано утром в день бала укатить на своем автомобиле куда-нибудь подальше и очутиться в сельской обстановке! Сезон удлинился на целую неделю из-за бала герцогини и в течение всего этого времени извозчики, не подозревая о такой заботе о них, терпеливо выстаивали на своих местах, у железнодорожных вокзалов, дожидаясь пассажиров, так как Лондон против обыкновения еще не опустел. Само собой разумеется, что в этот вечер к Глоучестер собралось изысканное общество.

Над огромной залой, где кружились танцующие пары, медленно колыхались индейские опахала, освежая насыщенный ароматом цветов воздух. Зала представляла волнующееся море светлых платьев и обнаженных плеч, мелькающих перед глазами в вперемешку с черными фраками мужчин. Какая-то красивая женщина стояла возле гигантского букета цветов и разговаривала с Берти Карадоком. Это была его кузина, Лили Мальвезен, жена одного пэра, принадлежащего к либеральной партии. Она была настоящая красавица, с чудным цветом лица и блестящими глазами. Разговаривая с большим оживлением со своим кавалером, она бросала на него украдкой взгляды, точно желая пробить ими броню, которая, казалось, защищала от таких посягательств этого необыкновенно сдержанного и равнодушного молодого человека.

– Нет, дорогой мой, говорила она насмешливо: – никогда вам не убедить меня, что Мильтоун пойдет на такую приманку! Он слишком непримиримый человек… А, вот и Баб!

Мимо них, точно прелестное видение, пронеслась мисс Барбара. Леди Мальвезен следила за ней глазами, и, когда она исчезла в толпе танцующих, то молодая женщина чуть слышно спросила Берти Карадока:

– С кем она танцует. Это ее новый поклонник?

Берти отвечал таким же чуть слышным голосом:

– Он не из тех, кого можно принимать в серьез.

Леди Мальвезен ничего не сказала на это, но, продолжая смотреть в ту сторону, где мелькало белое платье Баб, думала:

«Она, несомненно, задела его… Это нехорошо со стороны Баб… в самом деле».

Обернувшись, она заметила лорда Гарбинджера, который, облокотившись на колонку, тоже не спускал глаз с танцующей пары.

«Бедный Клод – подумала она. – Ничего нет удивительного, что он с таким выражением смотрит на них. Ах, какая Баб!»

В это время Барбара, окончив танец, вышла вместе со своим кавалером на террасу, уставленную тропическими растениями. В своем белом платье она представлялась Куртье каким-то призрачным видением. Он молчал и смотрел на нее. Разве можно обращаться со словами к призраку? Она была для него воплощением красоты, сотканным из воздуха, и должна была исчезнуть от грубого прикосновения, как исчезает очаровательное видение, создаваемое фантазией человека, среди сверкающих белизной горных вершин или залитой лунным светом березовой рощи, стволы которой блестят, точно окованные серебром… Слова были бы кощунством. Да и что пользы произносить их в этом мире, к которому принадлежит она, преисполненном такой непоколебимой уверенности в себе и ускользающим от всякого воздействия. Этот мир казался ему огромным зданием с наглухо закрытыми ставнями, не допускающим в свои пределы никого из тех, кто не верил, что это и есть настоящий мир и другого быть не может. Все, что находится за его пределами, лишь щебень, остатки тех материалов, из которых он был построен… Но в этом мире, в этом обществе Куртье чувствовал себя как человек, путешествующий в пустыне. Он жаждал встретить сейчас близкого человека.

Вдруг позади них раздался голос Гарбинджера:

– Леди Баб.

В огромной зале еще долго колыхались опахала и раздавались звуки музыки. Затем так же быстро, как исчезают капли росы с поверхности листьев при первых лучах восходящего солнца, исчезло все блестящее общество, и в огромных, опустелых комнатах остались только кое-где фигуры лакеев в ярких ливреях, расхаживающие по полированной поверхности паркетного пола, словно красные фламинго по берегу какого-нибудь пустынного озера, на заре туманного утра…

Глава ХХV

Лорд Деннис спокойно доживал свои дни в просторном доме, в окрестностях маленького приморского города Неттльфольда. Это одна из самых здоровых местностей Англии и лорд Деннис, окруженный своими любимыми книгами, жил там, не чувствуя приближения старости и не