Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

class="p1">– Если он провалится на выборах и у него не будет никакого нового и серьезного дела, которому он мог бы посвятить себя, то он разобьет свое сердце из-за этой женщины. Лорд Валлейс немного подумал прежде чем ответить.

– He думаю. Он слишком умен для этого.

– О, да. Но у него настоящая страсть. Притом, ведь, ты знаешь, что он не похож на других молодых людей, которые берут то, что могут.

– Мне жаль эту женщину… в самом деле, мне жаль ее, – проговорил лорд Валлейс. – Говорят, что этот слух принес нам много вреда. Это вздор. Наше влияние достаточно сильно, чтобы противостоять ему.

– Много будет крику по этому поводу, – прибавила задумчиво леди Валлейс. – Я бы хотела знать, что он думает предпринять? Может быть, ты спросишь его?

– Я не гожусь для этого, – возразил лорд Валлейс. – Ты гораздо лучше меня сумеешь справиться с этой задачей.

Но перспектива такого разговора с сыном вовсе не улыбалась леди Валлейс, и она заметила с неудовольствием:

– Дорогой мой, я всегда раздражаюсь, когда говорю с Евстафием. Он иной раз так усмехается, что я совершенно теряюсь.

– Во всяком случае, это дело женщины и, главным образом, матери.

– Если бы это было что-нибудь другое – прошептала леди Валлейс. – Евстафий умеет удивительно сбить с толку и дать почувствовать несостоятельность противника. Лорд Валлейс с недоумением взглянул на нее. Ему никогда не приходило в голову, что она может оказаться несостоятельной в разговоре с сыном, или что она недостаточно для этого умна.

– Хорошо, я поговорю с ним, – проговорила со вздохом леди Валлейс.

Когда она вошла в «берлогу» Мильтоуна после завтрака, то застала его за приготовлением к отъезду. Он пристегивал шпоры, собираясь ехать верхом в одну из отдаленных деревень.

Берти Карадок собирался отправиться вместе с ним и дожидался его стоя у стены, как всегда, безукоризненно одетый для верховой езды. Он особенно тщательно заботился о своем костюме, когда собирался ехать верхом, он ни за что не сел бы на лошадь небрежно одетый, а скорее бы согласился умереть, нежели обидеть лошадь таким презрительным отношением в ней.

Кругозор Берти был очень невелик, за то зрение у него было очень острое, и он сразу заметил, что его мать остаться наедине с Мильтоуном.

Он тотчас же вышел из комнаты под каким-то предлогом.

Всякий, кому приходилось иметь дело с Мильтоуном, всегда, в конце концов, испытывал замешательство, не зная, как вести себя с ним. Его замкнутость и самообладание, без сомнения, были наследием его предков. В жилах его текла кровь не только Карадоков и Фиц-Гарольдов, но и многих других именитых людей Англии, характер которых вырабатывался под влиянием суровых условий времени, в те века, когда деньги еще не делали человека.

И вот леди Валлейс, не отличавшаяся робостью и, вообще, нелегко приходившая в смущение, не решилась сразу заговорить с сыном о том, что ее интересовало. Надеясь, что он сам поможет ей перейти к этой теме, она начала говорить с ним о политике. Но он спокойно отвечал ей, как будто не замечая ее нервного состояния. В душе ее закипало раздражение, и, наконец, призвав на помощь все свое хладнокровие, она сказала:

– Я страшно огорчена, мой голубчик, всей этой историей. Твой отец рассказал мне о твоем разговоре с ним…. Постарайся не принимать этого слишком близко к сердцу, дорогой мой.

Мильтоун ничего не ответил, и, так как леди Валлейс больше всего боялась в таких случаях молчания, то она сама начала говорить. Она изложила Мильтоуну свою точку зрения на весь этот эпизод и закончила словами:

– Без сомнения не стоит так горевать.

Но Мильтоун по-прежнему сохранял на своем лице непроницаемую маску и, только слегка улыбнувшись, сказал:

– Благодарю вас.

Он отворил дверь, и леди Валлейс, не зная, означает ли это, что она должна уйти, и, вообще, ничего не понимая, вышла из комнаты.

Мильтоун затворил дверь за ней и минут через десять уже ехал вместе с Берти верхом по дороге.

Глава XIX

Юго-западный ветер, дувший целый день, нагнал туч, и после обеда полил дождь. Оба брата сильно промокли на обратном пути, так как им пришлось все время ехать под проливным дождем. Они молчали всю дорогу. Хотя они были всегда добрыми друзьями, но им не о чем было говорить друг с другом. Мильтоун сознавал, что он мыслит иначе, чем Берти, в иной плоскости. Берти же не любил делиться даже с братом своими мыслями и хранил про себя свои наблюдения и свои дипломатические познания. Вообще, он был не разговорчив и поэтому не нуждался ни в чьем обществе.

Однажды, в Непале, куда он поехал охотиться, он прожил целый месяц, чувствуя себя совершенно счастливым, один, со слугой индусом, не говорившим не слова по-английски. Когда его спрашивали, не скучал ли он в таком одиночестве, то он отвечал: «Нисколько, я много размышлял».

Берти относился с братским сочувствием к горю Мильтоуна, но в то же время, как убежденный холостяк он не мог разделять его огорчения. В глазах Берти женщины не имели никакой цены. Он не доверял им. Женщины, по его мнению, были такие существа, которых всегда надо было остерегаться и с которыми надо было обращаться с осторожностью и держать их в подчинении. Единственный намек, который он позволил себе сделать Мильтоуну, был довольно неожиданного свойства.

– Дружище, – сказал он. – Я надеюсь, что ты покончишь с этим.

За этими словами последовало молчание. Ни тот, ни другой не нарушали его, пока не поравнялись с коттеджем миссис Ноэль. Тогда Мильтоун сказал брату:

– Возьми мою лошадь. Я хочу зайти туда.

Миссис Ноэль сидела за роялем. Руки ее лежали на клавишах, но она не играла и сидела неподвижно, устремив глаза на ноты. Тень Мильтоуна заслонила свет, падавший из окна. Миссис Ноэль обернулась и тотчас же вскочила. Но она не подошла к нему и не заговорила. Он тоже молчал и упорно смотрел на потухший камин.

Вопрос всей их жизни решался в эту минуту, но ни он, ни она не могли прервать молчания, которое тяготило их обоих и, казалось, тянулось бесконечно. Наконец, она прикоснулась к его рукаву и воскликнула.

– Вы попали под дождь.

Он вздрогнул. Ее робкая заботливость о нем тронула его, но он все-таки не решался заговорить.

Она оказалась сильнее его, и, в конце концов, ему пришлось все-таки первому прервать молчание.

– Простите мой визит, – сказал он. Надо как-нибудь решить. Эти толки…

– Ах, опять это! – воскликнула она. – Что мне сделать,