Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

Губы Мильтоуна как-то странно искривились.

– Нет! Пусть они говорят!

Глаза их встретились и, казалось, не могли оторваться друг от друга.

– Простите ли вы меня когда-нибудь? – спросила, наконец, миссис Ноэль.

– Что? Ведь, это была моя ошибка!

– Нет… Я должна была бы лучше знать вас.

Скрытый и глубокий смысл этих слов заставил Мильтоуна вздрогнуть. Он понял все, что она готова была сделать для него, понял и ее горькое сознание, что он никогда не был готов перенести все и пожертвовать всем ради любви к ней.

Опять наступило молчание. Они стояли так близко, что почти касались друг друга, но глаза их были опущены.

Наконец, Мильтоун прошептал:

– Итак, мне остается только сказать вам, прощайте.

Миссис Ноэль слегка побледнела. Она пыталась улыбнуться, но уже не могла скрыть своего отчаяния. Только глаза ее, казавшиеся огромными, горели мрачным огнем на ее побелевшем лице. И Мильтоун прочел в них гордый и печальный упрек…

Дрожа всем телом, он отвернулся к окну и крепко стиснул кулаки. Она не пошевельнулась продолжала пристально смотреть на него. Он закрыл лицо руками и быстро вышел из комнаты. Она немного постояла, потом подошла к роялю и раскрыла ноты.

Кошка вскочила на окно и внимательно следила за полетом ласточек. Солнечный луч, золотивший верхушку липы, медленно угасал. Снова полил дождь.

Глава ХХ

Клод Фране, виконт Гарбинджер, в тридцать один год, был уже совершенно независимым пэром Соединенного королевства. Благодаря одному предку, приобретшему землю и умершему за сто тридцать лет до постройки на небольшом участке этой земли города, Неттльфольда, виконт Гарбинджер получил огромное состояние. Он был красив, высок ростом, хорошо сложен и производил впечатление сильного характера, исчезавшее, впрочем, при ближайшем знакомстве с ним.

Он был из числа людей, которые играют некоторую роль в политической и социальной жизни благодаря своему привилегированному положению, своей наружности и самоуверенности.

Нельзя сказать, чтобы он был ленив. Он даже написал какую-то книгу, много путешествовал, был капитаном милиции и мировым судьей, прекрасно играл в крокет и был недурным оратором. Его энтузиазм по отношению к социальной реформе нельзя было назвать фальшивым. Но ко всему на свете он применял мерку своего класса, сам этого не замечая, потому что все его сторонники были заражены такими же классовыми предрассудками.

Между тем, он всегда горячо восставал в политике против узких и предубежденных взглядов и осуждал за это нонконформистов и представителей рабочей партии. Никогда он не согласился бы признать, что некоторые двери жизни были для него замкнуты с самого рождения и оставались замкнутыми, когда он был в Итоне и затем в Кембридже. Никто не стал бы отрицать честности его принципов и его личной чистоты. Но в нем совершенно отсутствовала оригинальность, и он не мог взглянуть на жизнь с другой точки зрения, чем та, которая ему была внушена его воспитанием и окружающей средой.

Он постоянно находился среди людей, для которых политика представляла род спорта, никогда не подчинялся никакой дисциплине и ничего сам не придумывал. При таких условиях было даже удивительно, что он мог к чему-нибудь относиться серьезно. Он никогда не бывал влюблен и только в прошлом сезоне, встретив Барбару, «втюрился в нее по уши», как он сам об этом выражался. Однако, несмотря на это, он еще не просил ее руки. У него не хватало, по-видимому, ни времени, ни мужества.

Когда он был возле нее, то ему казалось, что он не может дольше оставаться в неизвестности и должен объясниться с ней. Но, как только он переставал видеть Барбару, его тотчас же захватывал круговорот жизни, и ему некогда было думать о ней. Однако, в эти две недели, которые он прожил в Монкленд Коурте рядом с Барбарой, его чувства к ней достигли точки кипения.

Притом же он испытывал какое-то внутреннее беспокойство. Конечно, он ни за что не согласился бы признать, что причиной этого беспокойства был Куртье. В его глазах Куртье был до некоторой степени «никто», – человек крайних воззрений, а такие люди всегда возбуждали в нем смешанное чувство отвращение и страха. Правда, он редко встречался с Куртье, так как большую часть дня разъезжал в автомобиле и произносил речи.

Куртье же большую часть времени сидел в своей комнате и писал или ездил кататься, потому что он был слишком слаб, чтобы ходить пешком. Раза два, впрочем, вечером в курительной комнате он вступал с ним в какой-нибудь принципиальный спор и всегда в таких случаях в его голосе слышалось плохо скрытое раздражение. Он не мог понять, что человек, обладающий здравым смыслом, может гоняться за призраками, как это делал Куртье.

Факты остаются фактами и человеческую природу изменить нельзя. Но особенно раздражали его выражение глаз Куртье и легкая ирония, которая слышалась в его тоне, как будто он хотел сказать: «Вы ничего в этом не смыслите, мой милый».

Однажды утром, после одной из стычек со своим противником, он встретил Барбару, направляющуюся к конюшням и попросил позволения сопровождать ее. Она собиралась ехать верхом, но хотела раньше посетить своих четвероногих любимцев. Конюшни Монкленд Коурта были величиной с хороший помещичий дом, и в них стояло около тридцати лошадей, включая и пони маленькой Энн. По своему устройству, чистоте, обилию света и воздуха эти конюшни не оставляли желать ничего лучшего. Каждое утро у главного входа ставился маленький ящик, наполненный морковью, яблоками и кусками сахара, для того, чтобы каждый посетитель мог угостить лошадей, если ему вздумается. Барбара тотчас же направилась в тот угол конюшни, где стояла любимая бурая лошадь, которая тотчас же повернула голову в ее сторону, услышав ее шаги. Барбара, забавляясь, манила ее пучком моркови, который держала в руках. Гарбинджер наблюдал эту сцену и вдруг, сильно побледнев, проговорил:

– Леди Баб!

Его голос звучал так странно, что Барбара удивленно оглянулась.

– Как долго это будет продолжаться? – спросил он.

Нисколько не меняясь в лице, она спокойно смотрела на него слегка испытующим взглядом. Не было ни жестокости, ни следа женского кокетства в этом взгляде, но он пугал Гарбинджера своей непроницаемостью. Но Гарбинджер все же набрался смелости и, взяв ее руку тихо сказал:

– Вы знаете, что я чувствую. Не будьте ко мне жестоки…

Она не отняла своей руки, как будто не замечая, что он держит ее, и спокойно ответила:

– Я вовсе не жестока.

Взглянув на нее, он увидел, что она улыбается.

– Так значит… Баб?

Он приблизил свое лицо к ней,