Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

Но это ощущение скоро уступило место, другому, – безграничной жалости. Она сделала несколько шагов в темноте и опять остановилась под влиянием страха. Никто не заметил в нем ничего особенного в этот вечер. Он был такой, как всегда. Пожалуй, немного более разговорчив и немного более язвителен, чем всегда. И вдруг теперь… Чувство почтительности, вообще не было развито у Барбары, но к своему старшему брату она всегда чувствовала уважение. Когда она была ребенком, он внушал ей почтение потому, что держался всегда так далеко от всех. Она гордилась тем, что могла целовать его, потому что он никому не позволял этого, и ласки, которые он иногда расточал ей, льстили ее самолюбию.

Имеет ли она право вмешиваться в его горе? Разве она сама могла бы вынести, чтобы кто-нибудь видел ее в таком состоянии?.. Он не слышал, как она вошла, поэтому лучше уйти, пока он ее не заметил. Но одна половица заскрипела и выдала ее присутствие. Он приподнялся, и тогда Барбара, поборов свой страх, опустилась перед ним на колени и прошептала: «Это я – Баб!»

Если бы в комнате не было так темно, она никогда бы не решилась на это. Она хотела обнять его голову, но не могла ее разглядеть в темноте и поэтому только гладила его руку, раздумывая о том, как отнесется он к ней впоследствии. Быть может, он вознаградит ее за то, что она была свидетельницей его слабости. Она благословляла темноту, скрывавшую все под своим непроницаемым покровом. Вдруг она почувствовала, что он ускользнул от нее.

Она вскочила и быстро выбежала в коридор, который после темной комнаты казался ей наполненным сероватым сумеречным светом. Какие-то странные, неопределенные звуки раздавались кругом.

И словно испугавшись, Барбара бросилась бежать назад, в свою комнату. Ей страстно захотелось тепла и света, и она с радостью снова очутилась в своей хорошенькой, уютной комнате, среди привычной обстановки. Но спать она не могла. Сцена в темной комнате слишком потрясла ее. Ей казалось, что она слышит заглушенный стон Мильтоуна, чувствует прикосновение его пылающей руки. Она думала о женщине, которую он так любил, и о том, что, быть может и она тоже проводит сегодня бессонную ночь…

Утром Барбара боялась сойти вниз. Как она встретится с Мильтоуном после того, что произошло? Он знает теперь, что ей известно то, что совершается в его душе. Как он отнесется к этому?.. Чтобы не встречаться с ним, Барбара велела подать утренний завтрак в свою комнату, но не успела она закончить, как в комнату вошел Мильтоун. Он был такой же, как всегда, сдержанный и спокойный.

– Если ты поедешь кататься верхом, то отвези пожалуйста, эту записку старому Голидею, в Виннинкотте, – сказал он.

Барбара поняла, что означали его приход и его слова. Он хотел этим показать, что ни он, ни она, не должны упоминать о ночной сцене. Но Барбара вполне сочувствовала его сдержанности и видела в ней единственный возможный выход для них обоих. Поэтому она с благодарностью взглянула на него и сказала просто:

– Хорошо.

Мильтоун прошелся раза два по комнате и вышел.

Барбара чувствовала какое-то непривычное беспокойство. Ее раздражали утренние, разговоры, вертевшиеся все около одних и тех же предметов; она испытала истинное облегчение, когда очутилась одна. Она не любила, чтобы ее сопровождали в ее прогулках верхом, это мешало ей думать о своем. Ей хотелось, чтобы ей говорили о вещах, которых нет, но которые могут быть. Ей хотелось бы приподнять завесу и заглянуть в душу человека, вырвавшегося на свободу. Она как будто потеряла свое равновесие, и необычайность испытанных ею ощущений волновала ее.

Она отказалась от ланча после поездки верхом и пошла бродить по дороге, по обеим сторонам которой тянулись изгороди. Почувствовав голод, около двух часов дня она зашла на какую-то ферму и спросила молока, потом опять пошла бродить и, наконец, дойдя до одного холма, уселась на камне, у его подножия.

Солнце ласкало ее своими лучами, знойное прикосновение которых умерялось свежим ветерком, несущим аромат полей. Как хорошо и тихо было кругом! Но смятенная душа девушки не находила покоя нигде. Барбара сама не понимала, в чем дело, чего ей недостает, но она чувствовала себя неудовлетворенной, как будто все кругом нее было пусто.

Какое-то странное нетерпеливое ожидание охватывало ее, хотя она не могла сказать, чего она ждала. Она развязала шарф и предоставила ветру обвевать ее открытую шею и грудь. Но это не освежило ее. Она встала со вздохом и пошла дальше. Ее мысли постоянно возвращались к той женщине, которую любил Мильтоун. В душе Барбары закипало негодование, когда она думала о том, что молодое, красивое существо осуждено страдать всю жизнь. Пускай-ка они попробуют с ней сделать что-нибудь подобное! Тогда они увидят!

Однако, отнюдь не чувство сострадания и даже не любопытство заставили ее остановиться у коттеджа миссис Ноэль. Ей просто захотелось пожать ей руку. Миссис Ноэль переносила свое горе со свойственной ей сдержанностью. Она, быть может, была бледнее обыкновенного, но и только. Ни в чем другом нельзя было подметить ее душевного волнения.

Ни Барбара, ни миссис Ноэль не заговаривали сначала о том, что больше всего занимало их в эту минуту. Они молча смотрели друг на друга несколько мгновений; затем Барбара, повинуясь внезапному импульсу, обняла и поцеловала ее. Но и после этого, точно двое детей, которые сначала целуются, а потом уже знакомятся, они продолжали стоять молча и улыбаясь.

Обе чувствовали себя неловко. Что означал этот поцелуй? Поцеловала ли бы ее Барбара, если бы судьба была к ней более милостива? Не служил ли этот поцелуй подтверждением ее несчастья? Казалось, это выражала улыбка миссис Ноэль и улыбка Барбары, помимо ее воли, отвечала утвердительно. Обе они понимали, что могут разговаривать только о самых простых вещах, и поэтому начали говорить о музыке, цветах и пчелах, жужжащих вокруг них. Но во время этого пустого разговора Барбара невольно подмечала все признаки, выдававшие волнение ее собеседницы. И Барбаре, чувства которой были обострены ночным инцидентом с Мильтоуном, казалось в эту минуту, что Одри Ноэль переживает в памяти свое объяснение с ним.

Властная, энергичная натура Барбары испытывала при этой мысли легкое возмущение пассивностью молодой женщины, но к этому примешивалось и нечто в роде зависти. Ведь, что бы ни решил Мильтоун, эта женщина примет как должное и покорится! Но такая покорность, хотя и упрощала положение,