Член палаты Мильтоун - Джон Голсуорси

Он снял шляпу и вынул последнюю наживу. Насадив ее на крючок, он снова забросил удочку.

– Теперь то уж она не уйдет от меня, – сказал он Мильтоуну.

Но Мильтоун уже исчез…

Дальнейшие сведения о миссис Ноэль, сообщенные местной газетой и уже раньше известные Барбаре, распространились в Монкленд – Коурте лишь после того, как лорд Деннис отправился на рыбную ловлю. Вместе с этим стало известно, что Мильтоун уже вернулся и ушел из дома без завтрака.

Берти, Гарбинджер и Шроптон решили после краткого совещания, что с точки зрения выборов, пожалуй, лучше, что она не была «разведенной женой». Они пришли к одинаковому заключению, что терять времени не следует, но только не знали, что делать. Помимо невозможности знать, что думает такой человек, как Мильтоун, в данном случае, они сталкивались еще с другими трудностями. Положение было в высшей степени щекотливое, и, главное, они боялись скандала.

Простое изложение фактов, предосудительных с точки зрения общественной нравственности, преподносимых публике как интересная новость или же, в лучшем случае, с совершенно добросовестным намерением просветить избирателей, чтобы они не отдавали слепо своих голосов человеку, частная жизнь которого не выдерживает дневного света, – что же можно возразить против, этого.

Приверженцы Мильтоуна, однако, отлично понимали, что простое сообщение о том, где он проводит свои вечера, обладает скрытой силой возбуждать воображение. Они знали, что люди всегда интересуются такого рода вещами, и предвидели, как возрадуются пуритане такому случаю. Ведь, уж одно соединение имени человека, принадлежащего к высшему классу, с именем дамы, живущей одиноко, настраивало людей на весьма пикантные умозаключения.

Гарбинджер был прав, говоря: «Чертовски трудное положение.» Ведь, если обратить внимание на эти толки, то, пожалуй, это заставит поверить, что тут есть правда. А между тем, эти толки, несомненно, должны были принести вред. В глубине души они сознавали, что сами поверили бы им, если бы не знали правды. Так они ничего и не решили, дожидаясь возвращения Мильтоуна.

Леди Валлейс вздохнула с облегчением, услышав новость, но высказала предположение, что это, вероятно, тоже ложь. Однако, когда Барбара подтвердила сообщение, то леди Валлейс заметила: «Бедный Евстафий», и тотчас же написала своему мужу, что «незнакомка» оказалась замужем, и поэтому то именно, чего они так опасались, случится не может.

Мильтоун явился к ланчу, но ни по его лицу, ни по его манерам, ни о чем заключить было нельзя. Пожалуй, он был несколько более разговорчив, чем обыкновенно. Он рассказывал о речи Бребрука, которую слышал. Многозначительно взглянув на Куртье, он сказал ему после ланча:

– Не хотите ли пойти со мной в мою берлогу?

Эта комната, находившаяся в левом крыле здания, построенного во время Елизаветы, и некогда украшенная старинной мебелью и обшитая обоями, теперь была заставлена книжными шкафами и полками, на которых навалены были брошюры и журналы. Комната была обшита темными дубовыми панелями.

В углу стояла коллекция трубок, на одной стене были развешены принадлежности для фехтования, а на другой – коллекция оружия индейцев, привезенная Мильтоуном из его поездки в Соединенные Штаты.

А над всем этим красовалась бронзовая маска, отлитая с гипсового слепка, сделанного с умершего знаменитого вождя апашей одним профессором Йельского колледжа, который находил, что умерший индеец был великолепным образцом угасающей расы краснокожих. Лицо индейца напоминало Данте и носило на себе отпечаток какого-то жестокого, трагического стоицизма. Никто не мог смотреть на него, не испытав при этом впечатление, что тут человеческая сила воли была доведена до крайних пределов.

Куртье воскликнул при виде этого изображения:

– Какая великолепная вещь!.. Только не хватает души.

Мильтоун кивнул головой.

– Сядьте сюда, – сказал он.

Несколько минут прошло в молчании. Наконец, Мильтоун заговорил.

– Я витал в облаках до сих пор… Ведь, вы ее старейший друг. Скажите, как поступить, чтобы эти пошлые сплетни больше не касались ее?

Он с особенным ударением подчеркнул слово «пошлые».

– О! – воскликнул Куртье. – Не обращайте на это внимания. Пусть они варятся в собственном соку. Ее это не может тревожить…

В лице Мильтоуна не дрогнул ни одни мускул.

– Ваши друзья, – продолжал Куртье, – находятся в большом волнении. Не позволяйте им ничего делать и ничего говорить. Отнеситесь ко всем этим разговорам так, как он этого заслуживают, и они сами собой прекратятся.

Мильтоун недоверчиво улыбнулся.

– Я не думаю, чтобы последствия были таковы, как вы предполагаете, но все же сделаю так, как вы говорите, – сказал он. Что же касается вашей кандидатуры, то каждый человек, имеющий искру великодушия в душе, теперь непременно поддержит вас…

– И все-таки возможно, что я из-за этого провалюсь на выборах, – заметил Мильтоун.

– Нет… я никогда не поверю, что люди могут быть так низки!

– Пока вам самому не придется убедится в этом.

Мильтоун облокотился на камин и, стоя так, что лицо его оставалось в тени, проговорил:

– Вам известна ее история. Скажите, есть для нее какой-нибудь выход?

Лицо Куртье приняло такое выражение, какое бывало у него тогда, когда он защищал дело, которое считал правым, хотя и знал заранее, что оно будет проиграно. Пламя, горевшее в его душе, светилось в его глазах, но он ответил совершенно спокойным голосом:

– Я знаю только один, выход, тот, который я бы выбрал, если бы я был на вашем месте.

– Это. Закон в ваших руках.

Мильтоун отошел от камина. Его взгляд был устремлен вдаль, когда он ответил Куртье:

– Да, я думал, что вы скажете мне именно это.

Глава XVII

Когда во всем доме стало тихо, поздно вечером, Барбара вышла в пеньюаре, с распущенными волосами из своей комнаты и, бережно ступая в туфлях на босу ногу, пошла вдоль коридора слабо освещенного лунным светом, падавшим через готическое окно в конце коридора. Остановившись у одной двери, она слегка постучала, но ответа не было. Тогда она чуть-чуть приоткрыла дверь и спросила:

– Ты спишь, Эсти?

Снова не получив ответа, она вошла в комнату.

Занавески были спущены, но лунный свет проникал через них и освещал кровать. Она была пуста.

Барбара остановилась в нерешительности и прислушалась. Какой-то странный, заглушенный звук долетал до нее откуда-то из темноты. Она прижала руку к своему сердцу, которое так билось, что готово было выскочить. Откуда, из какого угла темной комнаты исходил этот странный звук, напоминающий не то стон, не то рыдание? Она тихо проскользнула к окну и отдернула занавески. Лунный свет осветил комнату, и она увидела Мильтоуна, лежащего на полу. Он схватил голову руками и, казалось, ничего не видел и не слышал.

Барбара спустила занавески