Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Уйди, сестра, — тихо сказал он. — Не место тебе. Ибо сказано: обращение неверующего…

Татьяна испуганно отшатнулась:

— Не трогай меня, закричу! Отойди, не прикасайся!

— Выйди, сестра, — повторил он, не повышая голоса.

— А вы будете девочку добивать? — крикнула она, зная, что если только хоть чуть поддастся уговорам, силы оставят ее и она тоже упадет рядом с Полиной. — Не трогай меня! Всю улицу подниму, только попробуй выгнать. Уйди!..

И он отошел, сел на прежнее место. Отошел и рыжий — молча, без попытки сказать хоть слово. Неожиданная свобода действий на какое-то время обезоружила Татьяну. Она готовилась к борьбе, готовилась в самом деле закричать, если бы они стали бить ее, силой вытаскивать из комнаты. Но этого не случилось. И она некоторое время стояла, испытывая нечто вроде оцепенения. Только голос помог вернуться к действительности.

— Мама!..

Это хрипло, с трудом проговорила девочка. Татьяна нагнулась к Полине, стала трясти ее. Подхватив, усадила на пол, заставила подняться, подвела к столу. Рывком сбросила черную тряпку и, чувствуя себя единственной, кто может помочь больной, приказала, удивляясь резкому тону голоса:

— Принеси воды. Живее!.. Оглохла, что ли: воды неси!

Пока Полина сонно ходила по воду, Татьяна перенесла ребенка на кровать. Сняла со стены расшитое полотенце. Отодвинула стол в угол, где он стоял постоянно. Когда Полина принесла воды, намочила край полотенца, отерла лицо девочки, положила на ее пылающий лобик компресс. Все это она проделала быстро, словно одна оказалась в доме и помощи ждать было неоткуда. Но закончив, снова услышала голос проповедника:

— …пребывая неутешенными без веры, обольщаясь мыслями о суетности мира…

Ее охватило страшное зло на этого сумасшедшего человека, бессовестно отгородившегося от жизни сказками о боге, болтающем кто знает о чем при умирающем ребенке.

— Перестаньте наконец каркать! — сердито сказала ему Татьяна. — Или ослепли от веры, совсем озверели, света белого не видите.

Срывая зло, она подошла к окнам, одну за другой сдернула тряпки. Подвинула к кровати стул, перенесла на него лампу. Рядом поставила стакан с водой. Снова взглянула на мужчин.

— Вот что, идите-ка по домам, хватит! Идите, идите, дома молитесь, сколь влезет. Аль оглохли?

И удивилась храбрости своей и тому, как один за другим мужчины поднялись, посмотрели на Полину и вышли с непонятной покорностью.

Сделав все, что было в ее силах, Татьяна подошла к кровати — пустая, испытывая страшную усталость.

И заплакала. Она не могла бы сказать, отчего пришли слезы, отчего так тяжко на душе, отчего так сухо в горле, что дышать трудно.

— Поля! — позвала она и тут же сама пошла к ней, опустилась рядом со стулом на пол, положила на ее колени руки. — Полечка! Как же ты так, а? Что же закрылась ставнями ото всех? Разве от беды спрячешься? Не-е-ет. — Слезы не давали говорить. — Меня бы позвала, Поля… рядом, всегда приду… Варвара Петровна про тебя спрашивала, как, мол, она, не случилось ли чего. А ты… много ли толку от мужиков, разве они понимают в бабьих делах? Видимость одна. Дочь больна, а он как идол: бу-бу-бу, всех святых своих перебаламутил в кучу. Не поймешь, какому богу кланяется. Ты слышишь меня или нет?..

— Бог един, — проговорила Полина.

— Пусть един, — согласилась Татьяна, не желая спорить, расстраивать соседку. — Вот и посуди, сколько у него дел. Тыщами люди помирают каждодневно, да войны еще, да болезни разные. И все эти тыщи просят его отогнать смерть, обождать. Куда ему со всеми управиться? Не-ет, не успеть!.. Так чего же зря молиться, себя только бередить, надеяться зря? Пустое все, Полечка. Обман только. Так, для успокоения сердца. А толку никакого. Скорая помощь не управляется, хотя теперь и на машинах ездит: не то что раньше. А ты ждешь, чтобы бог к тебе по вызову враз явился. Нет его, Полечка, сказки одни.

Полина тяжело вздохнула, сняла руки Татьяны с колен:

— Молчи, не богохульствуй!

— Какое уж там богохульство! Дите заболело, в жару сгорает, а ты вместо врача этих… молитвы читать назвала. Вот это и есть богохульство. Если дала тебе природа ребенка, так береги его. Был бы бог, наказал бы тебя за такую жестокость к плоду своему… Темная ты, Полина. Уперлась в религию и света не видишь. А о тебе еще Варвара Петровна заботится. Такая женщина — пример для всего нашего бабьего роду!.. Что тебе говорить, ровно воду в сито наливать. Придет время — поумнеешь. Да не было бы поздно.

Полина, кажется, достаточно пришла в себя. Не желая слушать Татьяну, поднялась, прошла к ведру, выпила воды. Сказала:

— Иди, Таня, иди.

— Вот и очухалась, — с усилием усмехнулась Татьяна. — Только двери не закрывай, я сейчас вернусь. Пенициллин есть у меня в таблетках, принесу. Слышь? Дверь, говорю, не закрывай. А то все окна выставлю, все равно заберусь. У тебя буду ночевать сегодня, слышь?

Было холодно. К утру, видно, приморозит, подумала Татьяна, торопливо перебираясь через лужу по набросанным кирпичам. Ее знобило. Но не от того, что на дворе было сыро и зябко. Казалось, медленно остывала кровь, и тело двигалось только по инерции.

— Мам, тебе письмо!

— Где оно, Лена?

— Я под твою подушку спрятала! Сейчас принесу. Знаешь от кого?

— От папы, — уверенно ответила Татьяна.

— И нет. От дяди Васи! — громко прокричала Лена.

— Не говори глупостей, — одернула ее Татьяна. — Откуда ты взяла, что от дяди Васи?

— Бабушка сказала. Принесла, посмотрела и говорит: это от дяди Васи. Только он пишет на конвертах синими чернилами.

Стук костыля сухо отсчитал шаги до кровати и обратно. Татьяна взяла письмо, настороженно посмотрела на дочь:

— Опять ножка болит?

— Да. Вот здесь, в коленке.

— На улицу ходила сегодня?

— Ходила. Бабушка разрешила. Ведь дождя нет!

— Все равно холодно…

— Когда же будет тепло? На другой год, да?

Конечно, письмо было от Василия.

«Здравствуй, дожди захватили… столько хлеба! Если не будет миллиарда пудов, то где-то около, точно говорю… — бегло читала она. — Я так и знал, что задержат, не пропадать же урожаю на поле… Теперь все, заканчиваем. Вчера объявили об отъезде, к празднику буду дома. Собирался телеграмму дать, да как знать… машины будем сами сопровождать… целый эшелон… — Она слышала, как гулко стучало сердце в груди. — Запала в душу ты мне, Таня, до того сильно, что сплю и вижу тебя. А протяну руку, убегаешь. Так и ловлю целых два месяца. Иногда такое желание нападет, трудно держать себя: развернул бы машину —