Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

А я вроде ничего не знаю. Мол, смотря кого. Говорит: «Высотину». Тебя это. Я ему: Танечку с удовольствием!.. — Она ловко подхватывала нить, завязывала узел, и порванная нить словно сама по себе срасталась, как живая ткань. — А он: «Что вы все так влюблены в эту Высотину?» К нему же наперво сама Варвара Петровна ходила… Ну вот, будет, говорит, учеником твоим… или ученицей. С первого числа. На восемь месяцев. Потом экзамен. А потом, Танечка, сама станешь к машинам. Они умные, хоть и говорить не умеют. Все понимают. Вот эта — любимица моя, — показала вправо, — а эта с капризами, требует, чтобы к ней почаще подходили…

— Приходи сегодня, — прокричала Татьяна. — Обязательно.

— На именины?

— Да.

— У меня подарка нет еще!

— Не надо.

— Без подарка не приду… Во сколько?

— Часов в шесть.

— Приду!

В цехе Клавдия снова была прежней: даже ее темные волосы, прихваченные цветастой косынкой где-то на самой макушке, казались не столь жесткими. Здесь она нравилась Татьяне больше, чем дома, потому что именно такой она увидела ее в первый раз.

— В понедельник он тебя вызовет, начальник кадров, — наклонилась Клавдия к Татьяне.

— Я его совсем не знаю.

— Его все не любят у нас. Вот Мария Ивановна была начальником, так та на полной высоте. Надо — голову отгрызет за непорядки, а то как мать родная, если тяжело человеку. На пенсию ушла прошлый год… до сих пор жалко.

— Мне-то что — какой он этот начальник, — проговорила Татьяна. — Ни сват, ни брат.

Ей не хотелось отходить от Клавдии, от машин, не верилось, что через несколько дней она не станет уже собирать по цеху отходы пряжи, сортировать их в отдельные ящики. А еще через какое-то время, через несколько месяцев, новая сортировщица будет глядеть на Татьяну с такой же завистью, с какой она до сих пор смотрела на Клавдию, на других ткачих. Она обязательно сошьет себе цветастую косынку и будет носить немного небрежно, на затылке. Зайдет Вася в цех и улыбнется… Если б был здесь, она, пожалуй, пригласила бы его на именины к Лене. Как старого знакомого. Кто у нее здесь кроме Варвары Петровны и Клавдии? Полина еще. Вон она пошла к двери, посмотрела на Татьяну. У нее такой же взгляд, как у того рыжего, Дугина Николая Михайловича, — вспугнутый. Татьяна и ее пригласила сегодня, придет ли? Наверно, опять будет вечер богу надоедать молитвами. Вместе с братом Кондратием, со своим проповедником. Молятся не по-людскому — без икон, не крестятся, а только читают да поют. Но и петь перестали, уже с месяц Татьяна не слышала их песен.

Пожалуй, первый раз смена тянулась необычно долго. Часы на стене словно устали за неделю и отсчитывали время нехотя, без всякого интереса. Торопиться не стоит, думала Татьяна, до шести — за три часа она вполне управится сбегать в закусочную за тортом, купить вина, отгладить себе и Лене платья. На стол собрать — пара пустяков, поможет Дарья Ивановна. И все же чувство тревоги не покидало ее. Снова пришел на память Дугин: смиренный взгляд его светлых глаз, робкий торопливый голос и непонятная настойчивость, с которой он говорил о жене, о прошедшей ночи, о том, что бог его накажет за такие разговоры. К чему ему понадобилось ждать ее, говорить с ней? Стоял растерянный и ушел спешно, вроде так и не досказал всего, что хотел сказать.

Она опять увидела Полину и подошла к ней.

— Ты зайдешь сегодня ко мне?

Ее смутил взгляд Полины. Она смотрела так, словно силилась вспомнить что-то давно забытое, устала от этого занятия и вспоминала уже машинально, не напрягая мышления.

— Я крикну тебя, — сказала Татьяна, — когда все соберутся.

Полина ничего не ответила.

— Ты сердишься на меня?

Она и на этот раз промолчала.

— Не сердись. Девочке-то полегчало, — проговорила Татьяна словами Дугина. — Скоро совсем поправится. Кто знает, что могло случиться! За доброе не сердятся.

Полина подняла руку, провела ладонью от виска по щеке, будто это забытое, которое так долго не приходило на память, уже было где-то рядом; еще секунда, другая — и можно улыбнуться над своею забывчивостью. Но оно так и не вспомнилось. Полина опустила руку с усталостью человека, не спавшего несколько суток кряду, — медленно, безвольно.

— Ты не слушаешь меня, — сказала Татьяна. — Больна чем? У тебя лицо бледное. — Она хотела сказать: у тебя совсем ненормальные глаза. Но побоялась. — Я зайду к тебе.

Лишь теперь Полина как бы очнулась, увидела Татьяну. Протянула руку:

— Ты в ответе, если она не помрет.

— Кто? — переспросила Татьяна, не понимая ее слов.

— Надя моя… Ты в ответе.

— За что — если не умрет? Пусть живет на здоровье!

— Это ты все сделала, я знаю. Никто больше. Ты помешала.

— Поля, одумайся, что говоришь? Дурная, на свою дочь кличешь всякую ерунду.

Ей стало не по себе от этого разговора, от тихого голоса и взгляда усталых глаз. Полина и впрямь больна, если такое лезет ей в голову.

— Ладно, Поля, после поговорим, — сказала она, чтобы поскорее уйти. И когда отошла, обернулась, Полина все еще стояла чуть сгорбившись, устало глядя перед собою.

Дурное настроение появилось, вероятно, от этого разговора. Рехнулись люди со своей религией, думала Татьяна. Чумные стали от молитв. Правду говорила Варвара Петровна, что вера у этих сектантов ненормальная, вредительская. Воображают, что каждый день лично с глазу на глаз с богом разговаривают. Как их проповедник толкует: жизнь на земле — только испытание, главное там, на небе. Черта с два! Подохнешь — и крышка. Пока живешь — живи, дыши…

— Угорелые! Свет для них клипом сошелся.

— Ты что, — услышала Татьяна голос Варвары Петровны, — сама с собою разговариваешь?

— Ругаюсь, — призналась она. — На баптистов.

— Что они тебе вспомнились?

— Да так. На нашей улице их хоть пруд пруди.

— В понедельник утром сходи в отдел кадров, — сказала Варвара Петровна. — Напиши заявление.

— Мне Клавдия уже говорила. Придете сегодня, Варвара Петровна? Я буду встречать вас.

— Сама найду.

— В шесть!

— Знаю, не забыла.

3

Именины прошли хорошо.

— Никогда не думала, что у тебя так уютно, — восхищалась Клавдия. — Это здорово — отдельный домик, цветы во дворе.

— Как же, кажен год садим, — похвалилась Дарья Ивановна.

— Я больше всего люблю георгины.

— А чем хуже гладиолусы?

— Они похожи на искусственные, если смотреть издали. Георгины приятнее… А в нашем доме Лене было бы очень плохо. Двора нет, так, несколько больных кустиков, вечно завешанных стиранным бельем, — и все.

— Не люблю казенные квартиры, — согласилась Дарья Ивановна, — выйти некуда, шумно.

— Это первое время, — возразила Варвара Петровна. — Потом привыкаешь. Вроде так