Буканьерки - Эдит Уортон

– Ох, замолчи, Нэн. Ты уже слишком взрослая для детских глупостей… Не забудь посмотреть под кровать, прежде чем задуть свечу… – Голова Вирджинии уже лежала на подушке, её волосы рассыпались по ней светлыми волнами. – Иди же спать, Нэн. Эта скрипучая мебель меня ужасно раздражает. Как нелепо, что нет газового света! Надо было попросить горничную не ложиться до нашего прихода. – Она немного помолчала, а затем продолжила: – Мне жаль лорда Сидауна. Он так боится своего отца, а лорд Брайтлингси, на мой взгляд, очень добрый, правда. Ты видела, как я его рассмешила?

– Я заметила, что они оба не могли оторвать от тебя глаз.

– О, ну, если им больше не на кого смотреть, кроме тех девиц, я не удивляюсь, – самодовольно пробормотала Вирджиния, её веки опускались над сонными глазами. Нэн не спала. Новые сцены и лица ещё долго отзывались в ней, но впечатление от новых мест обычно ощущалось раньше, чем от незнакомых людей. Её душа медленно и робко открывалась навстречу себе подобным, но воображение устремлялось к красотам видимого мира – и увядающее величие Оллфрайерса её странным образом трогало.

Величие не пугало её и не делало самоуверенной, как Вирджинию, ей никогда не казалось, что она противопоставлена чему-то более великому, чем она сама, – она лишь мягко сливалась с этим. Она лежала без сна, вспоминая рассказ мисс Тествэлли об истории старинного аббатства, которое Генрих VIII пожаловал предку лорда Брайтлингси, и о трагических перипетиях, последовавших за его осквернением. Долго она прислушивалась к таинственным звукам, которые могут издавать старые дома по ночам, к неопределимым скрипам, шорохам и вздохам, которые напугали бы Вирджинию, если бы та не уснула, – они звучали для Нэн как долгий шёпот прошлого, накатывающий на берега дремлющего мира.

В роскошной спальне, расположенной в другом конце дома, хозяин Оллфрайерса в халате и тапочках вышел из своей гардеробной. На его губах играла благостная улыбка, редко наблюдаемая его женой в этот час.

– Что ж, эти две молодые леди подарили нам неожиданно оживлённый вечер, а, дорогая? Удивительно умна эта старшая, красавица, я имею в виду. Завтра утром я покажу ей картины. Кстати, передайте викарию, что я не смогу прийти на собрание прихожан в одиннадцать, пусть перенесёт его на следующую неделю… Что ему сказать? Ну, э-э… неотложные дела… А младшая, на вид сущий ребёнок, тоже нашлась что сказать. Она, кажется, знает всю историю этого места. Ну почему наши дочери не умеют так разговаривать?

– Вы никогда не поощряли их болтовню, – сказала леди Брайтлингси, устало пристраивая голову на столь желанной подушке; её супруг лишь что-то буркнул ей в ответ. Как будто разговоры – непременно болтовня! Однако именно так лорд Брайтлингси всегда воспринимал их, когда они исходили из уст членов его семьи. Как же мало его всегда понимали самые близкие люди, подумал он – и, когда он укладывался спать на своей половине огромной кровати, последним его осознанным действием было пробормотать:

– Хоббема[32] – большая чёрная картина в красной гостиной, между лакированными шкафами, а портрет леди Джейн Грей, о котором они спрашивали, должно быть, тот, что в восьмиугольной комнате, над камином. – Лорд Брайтлингси был полон решимости прослыть знатоком в глазах юных леди, ради которых он перенёс собрание прихожан.

Терраса Хонерслава никогда не выглядела прекраснее, чем в следующее воскресенье днём. Гостей из Оллфрайерса – леди Ричард Марабл, её шурина лорда Сидауна и двух молодых леди из Америки – провели по дому сэр Хелмсли и его сын. А затем, после прогулки вдоль тенистых берегов реки Лав, журчавшей в небольшой лощине далеко внизу, они вернулись через сады к часовне, увитой плющом, у ворот парка. В садах они видели лавандовые бордюры, сотни футов розового кирпича, увешанного персиками и нектаринами, старое инжирное дерево в тенистом уголке, усыпанное фиолетовыми плодами, а в часовне, с её изящной ажурной лепниной на потолке и тёмными дубовыми скамьями, долго рассматривали надгробия, изображавшие коленопреклонённых и лежащих Твортов. Твортов в кирасах и воротниках-жабо, меховых мантиях, пышных париках, рядом с ними были их дамы в жёстких фижмах по бокам, а младенцы Творты покоились сверху в маленьких мраморных кроватках.

Теперь, возвращаясь к дому, они смотрели с террасы на мягкие просторы окрестностей, залитые послеполуденным светом.

После обветшалого величия Оллфрайерса всё в Хонерславе казалось Нэн Сент-Джордж тёплым, ухоженным и изысканно-уютным.

Камни домов, кирпичи стен, даже плиты террасы были так наполнены пойманным солнечным светом, что даже в самые тёмные дни должны были сохранять внутреннее сияние. Нэн, хотя и слишком несведущая, чтобы различить тонкости всей этой красоты, внезапно почувствовала себя легко и непринуждённо в этом мягком, умиротворяющем месте, как будто некая нить судьбы связывала её с ним. Гай Творт, к её некоторому удивлению, держался рядом с ней на протяжении всей прогулки и во время посещения часовни. Он мало говорил, но с ним Нэн сразу же почувствовала себя непринуждённо. В его ответах на её вопросы она уловила скрытую любовь к каждому дереву и камню этого прекрасного старинного имения – чувство, новое для неё, привыкшей жить в домах без прошлого, но необычайно знакомое её воображению.

– Почему «Хонерслав»? – спросила Нэн, когда они медленно прогуливались по террасе. – Я знаю, здесь река Лав, но почему?

– Никто толком не знает.

– Это напоминает мне тот портрет кавалера, что вы мне показывали, с длинными локонами, шляпой с перьями и кружевным воротником – он поднимает меч, готовый умереть за короля!

Гай улыбнулся.

– У нас в роду были круглоголовые[33]. Но я всегда думал так же. Знаете стихотворение Лавлейса?

Нэн покачала головой, её карие глаза сияли нетерпением.

– Он покидал свою возлюбленную, чтобы отправиться на войну, и в конце он говорит: «Не полюбил бы я тебя, не чти я честь превыше».

Они дошли до дальнего конца террасы, и только тогда Нэн заметила, что остальные, ведомые сэром Хелмсли, проходят в холл через стеклянные двери. Нэн повернулась, чтобы последовать за ними, но её спутник положил руку ей на предплечье.

– Останьтесь, – тихо сказал он.

Она, не отвечая, присела на край балюстрады и подняла взгляд на длинный фасад медового цвета с большим резным гербом над дверью и спокойные линии карнизов и оконных рам.

– Я хотел, чтобы вы увидели его в таком свете. Это волшебный час, – объяснил он. Она перевела взгляд с дома на него.

– Теперь я понимаю, почему Кончита говорит,