Хейзел говорит «нет» - Джессика Бергер Гросс

БОЖЕБОЖЕБОЖЕБОЖЕБОЖЕ. У Вульфа чуть голова не лопнула. В Ривербурге водятся настоящие нацисты? Или это пошлая бытовая юдофобия? Называть Хейзел шлюхой – это само по себе гадко и подло. Причем тупо, с учетом того, как именно сложилась ситуация с директором. Но уж цепляться за их еврейские корни??? И обзывать его город?

Вульф проигнорировал собачьи какахи и принялся запихивать бумажки в карман толстовки, надеясь, что мама не заметит торчащий мусор. Он ничего и НИКОГДА не расскажет родителям. Особенно потому, что ВСЕ ВОТ ЭТО ВОТ теперь происходило по его вине. Потому что родители его просто прибьют, когда узнают, что это он настучал на директора через «Не молчи». Потому что его родители не в силах остановить превосходство белых и расцвет фашизма. Они даже Ричарда Уайта остановить не могли.

Ближе ко сну, когда родители разрешали ему взять телефон, в одинокой интерлюдии между чисткой зубов и отбоем, когда никто его не видел, Вульф с садомазохистским упоением читал «Паутину Шарлотты» – то книгу, то распечатки сценария, которые мистер Вудс оставил на столе в классе перед первой репетицией, – и терзал себя воспоминаниями о Грейси.

Он проживал свои дни как робот-шестиклассник, иногда теряясь в мгновениях нормальной жизни: то читая что-то на уроке языка и литературы, то изучая основы алгебры. Он получал свои 98, 99, 100 и даже 110 баллов (с дополнительными) за письменные задания. Он позволял матери заботиться о нем, он позволял отцу ухаживать за ним. Но он ни разу не забывал, насколько одинок. А хуже всего были встречи с Грейси на занятиях по хору. И хотя оба они были альтами и временами даже пели с одного листа, она продолжала свой молчаливый бойкот.

Еще через пару недель Вульф нашел приложение «МыТут». Раньше он о нем не слыхал: приложение оказалось узкой локальной соцсетью для людей, живущих в радиусе шести миль друг от друга. «МыТут», запущенное под слоганом «компактность – это красиво», стало популярным в студенческих кампусах и, в чуть меньшей степени, во всяких захолустных городишках вроде Ривербурга. Вульф услышал о нем в школе от каких-то ребят. Он честно зашел на сайт. И да. Вся главная страница была в постах о его сестре. И отец тоже не отставал. Без шуток – его семья был темой для обсуждений номер один.

Вульф тщательно пролистал все публикации. Посты в «МыТут» назывались «рапортами», как будто студенты и жители Ривербурга на самом деле были экипажем корабля, блуждающего по этому жалкому подобию города. В глаза сразу же бросались хейтеры и их публикации. Что удивительно, защитники его сестры, которых было меньшинство, тоже высказывались довольно настойчиво. Симпатии разделились примерно в пропорции семьдесят процентов за директора против тридцати за Хейзел. Но едкие и злые выпады в самых жестких постах задевали Вульфа не меньше, чем записки возле дома, поскольку оставляли их не анонимные злодеи, а обычные дети из школы Хейзел, и они травили ее в открытую. Один из самых популярных постов назывался «Ни в чем не виноуайт». А в разделе «МыТут», посвященном делам Колледжа, активно обсуждали его отца за отстойное решение показать нарезку из того сериала.

Вульф не мог просто сидеть сложа руки, пока его сестру и отца поливали дерьмом. Это было неправильно. Почему за то, что сделал директор, винят Хейзел? Как она должна была поступить? Молчать в тряпочку и заниматься с ним сексом?

Полный бардак. Теперь Вульф должен был защищать и оберегать свою семью, поскольку личность его сестры уже раскрыли. Потому что не только Грейси знала, что именно Хейзел оказалось той девушкой из директорского кабинета. Если верить «МыТут», в курсе был весь город. И Вульфу ничего не оставалось, кроме как рассказать обо всем сестре.

И она точно не обрадуется.

17. Хейзел не в порядке

Хейзел была не в порядке. Она давно должна была ответить на сообщения Луне. Которая переживала, которая позволила бы ей писать, жаловаться и рыдать в жилетку каждый божий день после школы, если бы Хейзел не стала отмораживаться от общения. Ей бы стоило и с Эйприл поговорить – тогда, в библиотеке, между уроками, когда Эйприл спрашивала о Нью-Йорке, о прежней школе, – а не вести себя так, будто Хейзел и двух слов связать не может. Подружиться с кем-нибудь. Наверное, не мешало бы позвонить и психологу из Колледжа. Или установить себе какое-нибудь приложение для медитаций. Или завести дневник. Или сделать хоть что-то, чтобы справиться с неизбежным чувством, нарастающим внутри. Но она не стала.

В те первые дни, когда она жила в онемении после происшествия, после того как Детектив Вульф рассказал ей о надписи на асфальте, после всего, она еще кое-как могла внушить себе, что ничего особенного не случилось. Обдурить себя саму, притворяясь, что все в порядке. Но уже к третьей неделе она либо находилась в школе, либо валялась в постели, без вариантов. Она-то росла с убеждением, что высокая успеваемость и активное участие во внеурочных занятиях гарантируют некий базовый уровень личностной самореализации. Что все ее высшие баллы, клубы, весь ее перфекционизм приведут к чему-то настоящему, существенному. К чему-то, похожему на счастье, возможно? К чему-то, что оправдает все это дерьмо? Примерно так мыслил Вульф, считая, что если он закончит с отличием каждую четверть с шестого класса по двенадцатый, то его возьмут в кинематографическую школу в Лос-Анджелесе, а то и прямо в Гарвард или еще бог знает куда, и это заполнит дыру в его душе. Как инфантильно! Как наивно! Как пафосно! Только вот Хейзел в некотором роде рассуждала так же. Она не то чтобы искренне верила, что достижения сделают ее счастливым человеком, но была убеждена, что верно обратное – то есть, что отсутствие таких достижений ведет прямиком к несчастью. Как будто бы, если она не добьется в жизни чего-то особенного, то лучше бы вообще не появлялась на свет. Самое странное, что Хейзел больше не заботили (во всяком случае, не в привычном смысле, на грани одержимости) ее долгосрочные перспективы. Каждый раз, когда она выбиралась за пределы кровати и комнаты, ей казалось, что она взбирается на Гималаи без снаряжения и страховки. Как будто выполняет изматывающую задачу, итог у которой возможен только один: гибель.

Она больше не хотела стараться. Она хотела, чтобы ее оставили в покое.

Последовав совету президента Хилл, Хейзел обратилась в полицию Ривербурга. К ней домой за показаниями явилась женщина-детектив. Хейзел подробно рассказала