Хейзел говорит «нет» - Джессика Бергер Гросс

шекспировский сад, а по старинным стенам полз самый настоящий плющ. Библиотека казалась волшебным замком, полным стеллажей и читальных залов, где за огромными прямоугольными столами тихо работали студенты, обложившись книгами и щелкая по клавишам открытых ноутбуков. В студенческом центре висели постеры о протестах, маршах, бойкотах и взаимопомощи. Мир был в огне, а здесь можно было понять, что делать. И именно это, по мнению Хейзел, и должно было ее занимать: книги, изменение мира и любовь. А не какой-то омерзительный директор Уайт.

Она вспоминала, как после бессонной ночи бродила воскресным утром по кампусу, похмельная, объевшаяся бейглов, с мыслью, что она вполне должна устроить членов приемной комиссии. А потом ее накрыла тревога по поводу учебы и ее не самых идеальных оценок. Нет, она не поступит. А если даже и поступит каким-то чудом, то родители ни за что не смогут оплатить колледж. Ей придется брать студенческий займ на грабительских условиях, и в итоге она до девяноста двух лет будет снимать жилье с друзьями.

В рамках хитроумной игры в родительскую власть они искренне поверили Хейзел, когда она умоляла больше не донимать ее насчет вступительного эссе. Она убедила их, что если однажды собирается стать писателем, то должна справляться сама и нести ответственность за соблюдение сроков.

Но теперь, когда настало время действовать, Хейзел зажало. Как рассказать о себе в нескольких сотнях слов? Поскольку она подавала документы на факультет английской литературы, эссе должно было быть идеальным. А она вообще ни слова не могла выдавить.

Мистер Миллер, людоед, преподающий литературу, был прав. Она – бездарь, юная дилетантка, которой совершенно нечего предложить литературному миру и которой в лучшем случае после колледжа светит устроиться онлайн в какую-нибудь финансовую пирамиду. Хейзел была уверена, что растеряла даже зачатки таланта, если те у нее вообще были. И вряд ли ей удастся так прокачать недра своей психики и воображения, чтобы слепить из своего жизненного опыта, мыслей и чувств идеальное эссе, которое не стыдно было бы скормить приемной комиссии.

Да и хрен бы с ним, говорила она, сдаваясь, каждый вечер, после ужина и домашки, перед сном. Она подзывала Пикла, брала свежий косяк и шла на улицу. То, что прежде казалось таким важным – то есть, будущее – теперь не имело значения. По утрам она обещала себе заняться эссе после уроков, а по вечерам откладывала это занятие до следующего дня. Настал четверг, срок подачи эссе истекал в следующую пятницу. У нее на все про все оставался один уикенд.

А тем временем ее брат превратил диван в гостиной в собственный наблюдательный пункт, откуда следил за ростом авторитаризма по всему миру и за новостями о Уайте и Хейзел. Он постоянно отправлял сестре ссылки на газетные статьи, будто бы она сама их не читала, как ежедневный гороскоп. Именно поэтому она не придала особого значения, когда Вульф сбросил ей очередную ссылку с вопросом «видела?». Может, там что-то про папу? Ей было вообще все равно, пусть даже студенты присобачили к фотке ее отца красный перчик, потому что он очень уж горяч, так что она не стала смотреть, что брат ей прислал.

Но она напряглась, когда Вульф прошествовал из гостиной в мансарду. Он не взбирался по этой лестнице без веской причины. Брат взял телефон Хейзел, кликнул на магазин приложений, ввел код семейной подписки и вернул телефон сестре. Смотри, велел он и открыл «МыТут». Ричард Уайт был в топе абсолютно всех публикаций в их округе. Очень часто упоминали и Хейзел. Она листала пост за постом и постепенно сдавалась.

Мне полная жопа, раз за разом мысленно повторяла она, скролля страницу.

Так что нет, Хейзел была не в порядке.

– Я подумал, что ты должна быть в курсе. Ну, раз остальные все знают. Злишься?

– Спасибо, Вульфи. Злюсь, но не на тебя. А сейчас уйди из моей комнаты, окей?

После того, как она несколько недель старательно отстранялась от соцсетей и выложенных там реакций на случившееся, Хейзел решилась прочитать каждый грязный пост, каждый текстовый высер, посвященный ей. Она больше не желала быть умненькой, хорошей или прилежной. Она хотела вдохнуть весь яд комментов, как будто передозировка этим ядом обеспечит ей иммунитет. До глубокой ночи она читала и читала, а когда наутро отец пришел будить ее и включил свет в комнате, она наотрез отказалась идти в школу.

18. Умники

Той осенью у Гаса бесчисленное количество раз опускались руки. Он был готов все бросить, только непонятно, что именно. Семью? Конечно, нет. Может, Мэн? Запросто. Профессорскую должность? Господи, да. Он чуть ли не собрался в отставку. (А дальше что? Учиться на юриста в пятьдесят лет?) Но позволить себе подобные выходки Гас не мог. Ему нужно было кормить семью, обеспечивать образование двоим детям, его дочь пыталась прийти в себя после мерзкого директорского подката, его сын начал прирастать к дивану, а у жены буйным цветом цвел кризис среднего возраста. И ему до кучи надо было как-то выкарабкаться после собственного провала.

Так что вечером воскресенья, когда Гас предпочел бы сидеть дома и с наслаждением анализировать продукты качественного телевидения, он сидел в библиотеке Колледжа в читальном зале, где на столе стояло печенье и травяной чай, и ждал собрания своей литературной группы.

Президент Хилл, конечно, прикрывала его тыл, но это не значит, что она не давила на него требованиями наладить сложившееся в кампусе положение вещей. Единственное, до чего Гас додумался, – это учредить литературную группу. Он уже облажался со своей отсылкой к Косби, и теперь надо так выйти из ситуации, чтобы не «облажали» его. А литературный клуб предоставил бы ему возможность убедить студентов, что он на самом деле хороший профессор, просто допустил ошибку.

Сэм и Ноа, его студенты с курса по деконструкции Америки, и еще несколько человек рассаживались по местам. Пара ребят, которых он не узнал – то ли с его курса, то ли нет, – явились ровно в 19:00. Если бы они только знали, каким жуликом он себя регулярно чувствует. Для них-то Гас был чем-то вроде священного тотема – целым профессором свободных искусств. Штатным преподавателем, заведующим кафедрой, все дела. Эти детишки с самого детского сада рвали задницы, лишь бы только оказаться с ним в одном помещении. И вот поглядите: сидят тут, кое-кто практически истекает слюной в ожидании, что он уверенно проведет их через тернии и препоны тех непреодолимых дебрей, в которые за последние годы превратился