Алое небо рассвета - Элизабет Лейрд

–Нет! Нет! Нет!

Какой-то звук заставил меня оглядеться. В дверном проеме стояла Кэти, глаза у нее были широко раскрыты, губы дрожали.

–Что случилось? – спросила она. – Почему мама плачет?

Мама села и протянула к ней руки. Кэти бросилась в раскрытые объятия. Она тоже плакала, из сострадания, ничего пока не зная.

–Бену было очень плохо, – сказала мама.

На мгновение меня захлестнула радость. Я все не так поняла? Надежда еще есть? Кэти молча ждала, когда ей расскажут дальше. Я с бьющимся у горла сердцем готовилась услышать то, что уже знала.

–Он ушел от нас, – сказала мама, – сегодня ночью.

–Что ты имеешь в виду? – спросила Кэти. Смысла смягчать удар не было. Кэти нужно было объяснить все прямо.

Я услышала собственный голос, хриплый и резкий:

–Она имеет в виду, что Бен умер.

Кэти тут же заплакала. Она сидела на коленях у мамы и по-идиотски пыталась ее утешать.

–У тебя же осталась я, – говорила она и, как бы спохватившись, добавила: – И еще Анна. Не плачь, мамочка. Я не могу это вынести. Пожалуйста, не надо.

В дверь позвонили. Мама подняла голову.

–Это медсестра, – сказала она. – Оставайтесь здесь. Я пойду. Пожалуйста, не выходите из комнаты. Анна, проследи, чтобы Кэти… – Я кивнула, и она вышла.

Кэти продолжала всхлипывать, но все менее убедительно. Очевидно, она думала, что плакать сейчас правильно, но я знала, что, помимо прочего, она крайне возбуждена и ей очень любопытно.

–А ты почему не плачешь, Анна? – наконец спросила она. – Тебе что, все равно?

Я оставила это без внимания. Отвечать было бессмысленно. Бен никогда не принадлежал ей так, как принадлежал мне. К тому же в тот момент я вообще ни с кем не могла говорить. Я услышала звук льющейся в ванной воды, кто-то уверенно ходил по коридору, незнакомый женский голос что-то спокойно говорил. Наконец на лестнице раздались шаги, и в мою комнату вошла мама.

–Спускайтесь и позавтракайте, – сказала она. – Папа скоро приедет.

Идея с завтраком была отвратительной. Меня выворачивало при мысли о еде. Но это следующий пункт. Проснуться, одеться и позавтракать. Ты должен делать это, даже если в доме случилось горе. Если прекратить, прекратится жизнь. Мне удалось выпить чашку чая и притвориться, что я ем тост. Кэти съела полную миску хлопьев и попросила еще. Я все время напоминала себе, что ей всего десять. Мама вышла к телефону, и я слышала, как она говорит с бабушкой, потом она пошла в свою комнату, а я к себе. В доме стояла потусторонняя тишина.

«Отныне так будет всегда, – подумала я. – Поначалу нам будет не хватать его звуков».

Я прошла мимо своей двери и тихо проскользнула к Бену. Шторы были задернуты, в комнату проникал лишь тусклый свет.

Медсестра переставила кроватку. Та стояла не на своем месте, а одиноко, в центре комнаты. Отсюда он не мог видеть голубей, которые уже курлыкали на подоконнике.

–Я поставлю правильно, – прошептала я и передвинула кроватку. А потом посмотрела на него.

Он не изменился. Будто просто спал. Только постельное белье было неестественно аккуратно застелено, и ничего больше. Одна его рука расслабленно лежала поверх одеяла, пальчики были поджаты. Медсестра его причесала, и локоны, как кремовый шелк, обрамляли большую голову в синих венах.

«Дыхательная недостаточность», – сказала мама по телефону бабушке. Я боялась, что он будет выглядеть измученным. Но нет, он казался спокойным, тихим и счастливым.

Я наступила на что-то мягкое. Это был его плюшевый заяц. Я подняла его и положила в кроватку:

–Вот, держи своего зайца.

Я коснулась рукой его лица. Оно было холодным, совершенно холодным. И тут я осознала. Я не могла больше притворяться, что сейчас он проснется и покажет, что хочет ко мне на ручки. Именно в этот момент я поверила, что он умер. Но даже тогда я все равно знала, что он по-прежнему со мной, по-прежнему рядом и любит меня. Его душа не ушла, она осталась тут, как запах духов того, кто только что вышел из комнаты.

Потом я встала на колени рядом с кроваткой и нежно погладила его руку, потому что боялась его побеспокоить. Я поговорила с ним. Все ему рассказала. Как я впервые его увидела и как сразу его полюбила. Сказала, что он был лучшим братом на свете и я никогда не хотела, чтобы он был другим. Я сказала, что, пока жива, буду любить его вечно. Сказала, что с ним все будет хорошо.

А потом я его поцеловала на прощание, и холодный ком у меня в груди начал таять. Я выбежала из комнаты Бена и упала на свою кровать. А позже ко мне пришел папа. И когда я его увидела, то наконец смогла заплакать. Я плакала, и он плакал вместе со мной до тех пор, пока не осталось слез.

11

Не знаю, доводилось ли вам бывать на похоронах. Если нет, то вы, наверное, думаете, что это жуткий и болезненный опыт. Но если вы хоронили того, кого любили, возможно, как и я, почувствовали облегчение. Как будто медсестра промыла и перевязала кровоточащую рану. Вам было страшно и больно, когда она к ней прикасалась, но потом боль немного утихла.

Ужасными были дни до похорон. Мы как будто жили у какой-то границы, в лимбе[16], получали открытки и письма, родители все время отвечали на телефонные звонки, а я каждую секунду думала о Бене, который лежал в часовне похоронного бюро в двух милях от дома.

И еще школа. Папа позвонил миссис Гордон, и она рассказала классу, так что объяснять мне ничего не пришлось, зато пришлось хлебнуть всеобщего сочувствия. Я видела, что ребятам неловко и они не знают, что сказать. Одни относились ко мне как к тяжелобольной, старались пресекать все громкие звуки и резкие движения, говорили со мной приглушенным тоном и были чудовищно тактичны. Другие меня всячески избегали. Я видела,