Алое небо рассвета - Элизабет Лейрд

так же сильно, как она сама в моем возрасте. И было поздно объяснять ей, что это не так. Она успела надарить мне кучу «лошадиных» подарков. В любом случае самые интересные куски я уже вышила, остался только огромный скучный фон, и у меня не хватило терпения доделать его. Так что я валялась на диване с книжкой и присматривала за Беном, пока мама занималась какими-то хозяйственными делами наверху.

В гостиной у нас есть книжный шкаф. На верхней полке стоят издания в мягких обложках, на средней – Библия, Шекспир, словари и парочка сувениров, а на нижней – тяжелые книги вроде «Сельского дневника эдвардианской леди»[15] или «Альбома модного журнала, 1919–1979». Бабушка обычно находит такие у букиниста в отделе уценки и дарит маме на день рождения. Почти все они в ярких, блестящих, притягивающих взгляд обложках. Наверное, поэтому Бен вечно не может оставить их в покое.

Со временем Бен научился ловко перемещаться по полу. Думаю, если бы он попробовал ползать на четвереньках, ему было бы трудно контролировать свою большую голову. Понять, как именно он это делает, было сложно, но в один момент он жевал край шторы, а в следующий оказывался в другом конце комнаты и успевал наполовину спрятаться в серванте. Конечно, к этому возрасту дети уже вовсю ходят, но Бен умел передвигаться с поразительной скоростью, особенно на гладком ламинате в кухне. А на ковре немного замедлялся. Поверхностное натяжение, что-то типа того.

В то утро я так увлеклась книжкой, что забыла о Бене. Я дочитала до места, когда сбежавшая дочь шахтера приехала в Лондон в почтовом дилижансе и бродила по улицам в поисках приличного жилья, опасаясь попасть в путы разврата похотливых аристократов или стать жертвой подкравшегося грабителя, лишенного сердца. Я очень люблю исторические романы. В них прекрасно мечтается. Все кажется более ярким, красивым, цветным, как в театре.

Из книжки меня выдернул внезапный грохот. Бен вывалил на пол половину книг с нижней полки.

–Нет! – сказала я громко.

Он испуганно вздрогнул и оглянулся. Подбородок у него задрожал, и я подумала, что он вот-вот заплачет, но на его лице читался живой интерес. А рука потянулась к следующей книжке.

–Нет, Бен, – сказала я. – Это плохо. Прекрати. – Глаза у него заблестели, а по лицу расплылась веселая хулиганская улыбка. Он перекатился чуть дальше, протянул руку к книгам и оглянулся в ожидании моего «нет».

–Нет, Бен, – сказала я, стараясь спрятать улыбку. – Нет!

Он убрал руку, прикрыл ладонями глаза и, хихикая от удовольствия, посмотрел на меня сквозь пальцы. Чего-то он недополучил, но чувство юмора у него определенно было.

Я знала, что, начав какую-нибудь свою простую игру, он может продолжать часами, но мне не хотелось ему отвечать, так что я вернула книги на полку, принесла ему из кухни сухарик и забаррикадировала шкаф стульями, чтобы Бен не смог дотянуться. Он быстро отвлекся – сидел и грыз сухарик, то опуская плюшевого зайца в корзину для бумаг, то вынимая его оттуда. А я вернулась к своей книжке. Если бы я только знала, если бы могла предположить, что будет дальше, я бы играла с ним весь день напролет, пока он сам хотел и мог.

После обеда я уснула, а когда проснулась, до меня донесся плач. Бен не успокаивался, и голоса мамы не было слышно. Я решила, что она отлучилась куда-то на минуту, и пошла посмотреть, что происходит. Мама была на месте. Она сидела в своем любимом кресле с Беном на коленях и пыталась его напоить. На вид он был красным, и казался горячим, и все время отталкивал чашку-непроливайку.

–Он заразился, – сказала мама. – Так я и знала. Доктор сказал держать в тепле и давать много пить. Так что впереди, надо думать, опять тяжелые ночи. Жаль, что папа всегда уезжает именно тогда, когда он больше всего нужен.

Вечером Бену стало плохо. Он метался в кроватке, стонал, у него поднялась температура. Я не придала этому особого значения. Такое с ним бывало и раньше. Кэти в первый вечер было намного хуже, а через два дня она уже носилась до дому как угорелая, примеряла мамины старые платья и вопила: «Посмотри! Посмотри на меня, Анна! Я же вылитая леди Ди, правда?»

Мама дала Бену детский парацетамол, и он немного успокоился. Она попросила меня подержать его, пока стелила кроватку, и я ему пела. Бен это обожал. Он знал песню про Мишку Тедди, рождественские песни и «С днем рожденья тебя!». И даже прекрасно отбивал ритм. Я его легонько укачивала, пока пела, а ритм он отбивал все медленнее, пока его голова не упала мне на плечо. Он уснул. Мама взяла его у меня и положила в кроватку, мягкую, байковую, по-детски теплую.

Кажется, я слышала сквозь сон, как хлопает дверь в комнате Бена, но не проснулась. Кажется, я слышала на лестнице мамины шаги и щелканье кнопок телефона, когда она набирала номер. Кажется, ее высокий, испуганный и отчаянный голос проплыл у меня в голове, слившись со снами о больницах и воспоминаниями о рождении Бена.

–Доктор Рэндалл? Это миссис Пикок. Простите за ночной звонок, но это насчет Бена. У него затруднено дыхание, и он не может прийти в себя. Пожалуйста, вы не могли бы… я очень беспокоюсь… муж в отъезде. Я одна. О, спасибо, доктор. Вы сказали, пятнадцать минут?

Трубка опустилась на рычаг, а мама побежала наверх в комнату Бена. Я снова провалилась в глубокий сон, в небытие из сплава сновидений и реальности.

Наверное, в ту ночь меня отключила микстура от кашля, которую мне дала мама. И я не слышала ни как пришел доктор, ни как он пытался помочь лежащему в кроватке Бену, ни судорожных попыток мамы дозвониться в какую-то северную гостиницу, где остановился папа, ни ее первой реакции на случившееся горе. Я ни о чем не знала до шести утра, когда она тихо вошла в мою комнату, легла рядом со мной и разрыдалась.

Ей не нужно было рассказывать мне, почему она плачет. Я проснулась с ощущением свинцовой тяжести на сердце. И уже знала, что Бена больше нет, как будто мне об этом сообщил сам Бог. Я не могла плакать: просто лежала неподвижно с сухими глазами, будто окаменев. В тот момент я не помнила его имени. Не помнила, как он выглядит. Не