Алое небо рассвета - Элизабет Лейрд

как Сандра развернулась и побежала назад, заметив меня в дальнем конце коридора рядом со спортзалом. Она всегда мастерски обходила мощную защиту и лихо забивала шайбу в ворота, но перед жизненной проблемой спасовала. Я надеялась, что меня поймет Миранда, но она тоже подхватила вирус. Она прислала мне записку, от которой я расплакалась: ей действительно было жаль Бена. Миранда его очень любила. Но по-настоящему меня удивила непредсказуемая и невозмутимая Дебби.

–Нет смысла притворяться, что я понимаю твои чувства, – честно сказала она, когда мы перед английским сидели у окна на батарее в ожидании миссис Гамильтон. – Потому что со мной ничего ужасного не случалось. Я даже не знаю, что сказать и, вообще, хочешь ли ты сама об этом говорить. Что скажешь? Ты хочешь?

Мне понравилась ее прямолинейность. Дебби не выбирает извилистый путь, она идет напролом к самой сути, сметая препятствия так же легко, как смахивает со лба свои прекрасные волосы, и не понимает, почему другие не могут поступать так же.

–Расскажи мне, как это случилось, – сказала она. – Ты все время была рядом с ним? Он плакал? Ему было больно?

Я начала говорить, сперва неуверенно отвечала на ее вопросы, а потом меня будто прорвало, и я выплеснула все, что было у меня на душе, я прерывалась, чтобы взять у нее носовой платок, когда начинала плакать. Я описывала его последний день и то страшное утро, когда все случилось. Я даже не заметила, как все в коридоре затихли, подошли и стали слушать. Мне было все равно. Мне хотелось говорить. Я снова и снова повторяла одни и те же слова:

–Почему? Почему он таким родился? Это так несправедливо. Почему он должен был умереть? О чем думал Бог, когда заставлял так страдать ребенка? Где был Бог, когда он умирал?

Мои вопросы повисали в воздухе, и даже Дебби не пыталась на них ответить. Я видела, как кривляка Люси морщит лоб, пытаясь вспомнить и предъявить мне подходящую цитату из Библии. Она очень религиозна и думает, что знает ответы на все вопросы. Но тут внезапно зазвучал глубокий и красивый голос миссис Гамильтон. Наверное, она все это время стояла сзади и слушала.

 Жестокое время доверье предастВсего, что имел на земле дорогого,Взамен лишь песок и морщины отдаст…[17]  

У нее найдется строчка на любой случай.

–Идемте! – сказала она. – Возвращайтесь на свои места. Анна задала очень важные вопросы, и мы с вами сейчас их обсудим.

Я пришла в ярость. Подумала, она сейчас возьмет мои чувства и использует их как наглядное пособие на своем идиотском уроке. Но я была не права. Все прошло совершенно иначе. Возможно, стать актрисой миссис Гамильтон уже не могла, но у нее еще точно был шанс сделать суперкарьеру на телевидении, в передачах, куда приглашают людей, которые категорически друг с другом не согласны, а между ними сидит ведущий и как бы всем этим дирижирует.

После этого в школе все наладилось. Не то чтобы стало совсем как раньше, но лед начал таять. Хуже было дома. Маму будто раскачивало на качелях: иногда она без умолку говорила с каждым, кто был готов слушать, причем в несвойственной ей манере, а иногда замыкалась в себе, уходила в свою комнату и не отвечала на самые простые вопросы. Соседи не особенно помогали. Почти все они вели себя, как раньше девочки в школе: слишком смущались, чтобы что-то сказать, и старались не попадаться нам на глаза. Ближайшая соседка миссис Рассел пыталась быть любезной. Она приносила маленькие подарки, букетик цветов или коробку домашнего овсяного печенья. Дело было не в подарках, а в ощущении, что она относится к нам с теплом. Но потом она все испортила, сказав маме: «Вы скоро с этим справитесь. Вы же понимаете, что это благословенное освобождение, да?»

Мама ужасно рассердилась. Она и сама говорила бабушке – я слышала, – что Бен освободился от всех страданий, но ей не нравилось, когда так говорили другие. А еще она знала, и мы все знали, что никогда с этим не справимся. Есть вещи, с которыми нельзя справиться. Можно только научиться с ними жить.

Миссис Рассел и дальше все портила, каждый раз повторяя, что она нас очень понимает, потому что у нее в прошлом году умер муж. И начинала так долго об этом рассказывать, что казалось, она приходит к нам только потому, что одинока и хочет, чтобы ей посочувствовали. Она упоминала Бена и сразу переключалась на своего Перси.

От Кэти тоже не было никакой поддержки. Она то грустила и плакала, то становилась страшно оживленной и вела себя как маленькая девочка, пытаясь привлечь к себе всеобщее внимание. У меня не хватало на нее терпения. Но за два дня до похорон я обнаружила ее в шкафу, куда она всегда прячется, будучи в расстроенных чувствах. Выглядела она такой притихшей и несчастной, что мне стало ее жаль.

–Что случилось? – спросила я.

Она молча протянула мне маленького фарфорового олененка, которого бабушка подарила ей в три года. Это была ее главная драгоценность. Кэти часто повторяла, что, если в доме случится пожар, первым делом она бросится спасать своего Бэмби.

–С ним что-то не так? Ты что, его разбила?

Она покачала головой, а я села на пол и стала ждать. В конце концов Кэти всегда все рассказывала. Ей просто нужно дать время. Моя сестра из тех, кто не умеет хранить секреты. Не то что я. Я часто представляла, как меня пытают, но я не называю имен моих друзей-революционеров. Меня невозможно расколоть. И это мой величайший дар.

Кэти довольно быстро все выложила. Ей было плохо, потому что она ни разу не позволила Бену подержать олененка, хотя он часто этого хотел. Бен показывал на него и хныкал, а она не давала и убегала с ним подальше. Иногда Кэти даже дразнила им Бена, показывала специально, чтобы тот заплакал. А сейчас ей так стыдно и плохо, что она хочет, чтобы Бен забрал олененка с собой. Я растерялась, мне это показалось неуместным. Кэти заплакала, а если она начинает рыдать, то не может остановиться. Пришел папа и спросил, в чем дело. Я ему все объяснила, он немного подумал и, к моему удивлению, принял сторону Кэти. Сказал, что это очень хорошая идея и вечером он сможет отвести Кэти