Алое небо рассвета - Элизабет Лейрд

Я не помню ни одного случая, когда папа хоть в чем-нибудь отказывал Кэти. Это его главный недостаток. Не знаю, зачем я сказала, что тоже хочу пойти. Наверное, потому, что я не находила себе места, все время думая о Бене, как будто между нами была натянута эластичная нить.

Гроб на большом столе поминальной часовни оказался совсем маленьким. Он был белым, с серебряными ручками, и, когда сотрудник похоронного бюро мистер Робертс открыл его и убрал крышку, я увидела, что внутри он обит белым атласом. Мне это понравилось. Гроб напоминал кроватку, уютную и удобную. Я посмотрела на Бена, ожидая увидеть его таким, каким видела в последний раз, но он изменился. Он казался сморщенным и будто восковым. Но главное, именно тут я увидела, что он ушел. Его душа больше не парила в воздухе. Она улетела – осталась одна оболочка, бессмысленная, как куколка, из которой упорхнула бабочка. Я была благодарна Кэти и положила руку ей на плечо, пока мы смотрели на Бена. Она прильнула ко мне. Мы редко обнимались, но сейчас мне это понравилось. Я почувствовала к ней тепло и нежность. Кэти посмотрела на меня и сказала:

–Я теперь младшая, да, Анна?

Все-таки Кэти тоже было трудно. На два года ее детства Бен отнял у нее маму. И сестру. У меня не оставалось времени на нее, пока Бен был жив. Я сжала ее плечо.

–Давай, – сказала я. – Где Бэмби?

Она вытащила фигурку из-под свитера, поцеловала в последний раз, подгладила ее глянцевый бочок и положила рядом с Беном.

–Как ты думаешь, он знает? – спросила Кэти.

–Конечно знает, – ответила я с поразившей меня саму уверенностью, – он знает, и он рад. Ты правильно поступила.

День похорон выдался ярким и солнечным. Это был один из тех дней в преддверии зимы, когда все вокруг переливается золотом и, где бы ты ни остановил взгляд, алые гроздья ягод, занавеси паутины, завитки желтых листьев и коричневые плодовые коробочки сами складываются в натюрморт. Мне все это казалось неправильным. Я представляла день похорон темным и мрачным, с мокрыми от дождя деревьями и густым туманом.

Началось все плохо. Я хотела надеть что-нибудь черное или хотя бы максимально темное. И тщательно выбирала одежду. Папа сказал, что сейчас почти никто не носит траур, но мне хотелось одеться именно так. Мне это казалось правильным. А мама повела себя странно. Мы завели какой-то глупый спор, а потом она сказала: «Что хочешь, то и надевай. А я надену красное пальто, и можешь говорить что угодно. Бену нравился его меховой воротник. Он его всегда гладил». И она заплакала, а я заткнулась, потому что поняла, что полезла куда не надо. Я хотела было предложить ей свой красный шарф, просто чтобы показать свое раскаяние, но что-то мне подсказало, что это не очень хорошая идея.

Вся церковь была в цветах – выглядело странно и красиво, как на венчании. Было много людей: пришли даже старые друзья родителей и все соседи с нашей улицы. Миссис Рассел заняла ближайшее к скамье родственников место. Если честно, у нее был такой вид, как будто от всего происходящего она получает удовольствие. Подошедший мистер Хендерсон выглядел иначе. Он был каким-то торжественным, уверенным и сильным одновременно – а я наконец увидела того, кто понимает, что происходит. Представьте, что вы оказались в незнакомом здании и нашли человека, у которого есть все ключи. Вот такие и были у мистера Хендерсона. Я имею в виду не ключи от церковного зала и прочего, а ключи от жизненных таинств, которыми он мастерски пользовался.

Я плохо помню, что было на похоронах. Помню только усыпанный белыми и желтыми цветами гробик, блестящий, залитый солнцем, в похожих на драгоценности цветных отблесках витражного окна. Помню, что слова проповеди текли величественно, как морские волны, помню, что мне больше не хотелось проклинать и кричать: «Где ты был, Бог, в ту ночь, когда Бен умирал?» Я почувствовала, что смысл есть и однажды я его пойму. Почувствовала, что меня любят и я должна доверять этой любви, отпустить Бена в ее объятия, куда однажды тоже уйду.

В конце службы наступила тишина, а потом викарий обвел всех нас взглядом, улыбнулся и сказал уверенно и твердо:

–Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Я знала, что это какая-то цитата. Думаю, из Библии. Но это было идеальное описание Бена. Чистый сердцем, именно таким он и был. Мама снова заплакала и сжала папину руку, а я поняла, что киваю, соглашаясь. Кэти подняла на меня взгляд и улыбнулась – она тоже чувствовала, что Бен в безопасности, что он с Богом.

12

Воспоминаний о первых неделях после похорон Бена у меня почти не осталось. Раз речь о ноябре, то, наверное, было холодно, дождливо и мрачно. Но ни погоду, ни то, что происходило вокруг, я, видимо, не замечала. Тупая тяжелая боль гирей лежала на сердце, а все остальное не имело значения.

Странное дело, но в школе жизнь текла, в общем, как обычно. А я не представляла, как объяснить всем, что я безвозвратно изменилась. Я чувствовала себя не такой, как все, будто разговаривала на новом языке, смотрела сквозь новые очки или попала в другое измерение. Как-то так.

Недели через две одноклассники решили, что все уже позади и я пришла в себя после случившегося. Больше никто при мне не смущался и не старался быть слишком добрым и приветливым. И это по-своему помогало. Я делала все то, что и раньше: играла в хоккей, вовремя сдавала домашку по французскому и волновалась из-за низких оценок по математике. Но внутри я носила свое клокочущее отчаянное горе.

Иногда меня ненадолго отпускало. Я просыпалась утром и думала: «Как хорошо. Я сто лет так себя не чувствовала. В чем дело?» А потом я все вспоминала, и эта тонна бетона в сердце становилась еще тяжелее. Днем тоже случались моменты, когда я забывала о Бене. Я читала «Гордость и предубеждение» или спорила на тему абортов, а затем внезапно осознавала, что уже полчаса не вспоминаю Бена.