Хранительница ароматов - Эрика Бауэрмайстер

сказала я себе. Наблюдая за островами вдалеке, отключилась от голосов Генри и Фишера. Острова приближались, медленно, но верно, поднимаясь из воды, окутанные вечнозелеными растениями. Я чувствовала их притяжение глубоко в своих мышцах. Я хотела этого места всеми фибрами души и в равной мере боялась его. Через час с лишним мы вышли из пролива, и лодку перестало покачивать. Мы скользнули в запутанный лабиринт серых и зеленых островов, их крутые склоны обступили нас. Белые птицы, парившие над нашими головами, покружили и исчезли. Единственным звуком был гул двигателя.

Через некоторое время Генри свернул направо по узкому проливу и заглушил мотор, пока мы с трудом причаливали к берегу. Поверхность воды превратилась в зеркало; казалось, что мы движемся по границе двух миров, где деревья живут одинаково над и под поверхностью. Показалась голова тюленя, и его влажные карие глаза долго смотрели нам вслед. Я снова почувствовала запах магии в воздухе, и мне хотелось зарыдать от облегчения и боли.

«Вот кто ты», — говорили деревья.

— О, — прошептала я очень тихо, почти беззвучно.

Каждые две недели мы отправлялись с доставками, снова и снова я искала свой остров, отчаянно желая увидеть его и одновременно страшась этого. Мне показалось, что Генри подводит нас к каждому скалистому выступу, кроме нужного, словно мой остров был источником тепла, к которому надо приближаться медленно, постепенно привыкая к температуре, прежде чем прикоснуться к нему. Иногда это меня расстраивало, но в основном я испытывала облегчение. Мне требовалось время.

Во время этих поездок со мной что-то происходило. В школе, даже в бухте, мои эмоции всегда были резкими, острыми, чувствительными к каждому жужжанию машины, к каждому нюансу беседы. Я могла испытывать раздражение и избавляться от него. Но когда Генри направлял нос своей лодки к островам и перед нами открывалось небо, все изменялось. В моей голове становилось ясно и спокойно.

Когда передо мной простиралась бесконечная водная гладь, мои мысли становились объемными и замедлялись, неспешно набирая высоту. Я могла на большом расстоянии отследить кита по волнению поверхности; ощущала, как день движется по моей коже. Чувствовала запахи. О да, чувствовала запахи.

— Смотри! — показывала я Фишеру орлиное гнездо высоко на дереве или группу морских звезд, цепляющихся за подводную скалу. Но в следующее мгновение мой нос улавливал вдалеке аромат кедрового дыма или появлялся крутой серый утес, похожий на мой, и я погружалась в воспоминания. Мой отец работает за нашим столом, наблюдает за медведем из окна, уплывает от меня. Я словно покидала свое тело, и мир исчезал.

Мои попутчики позволили мне разобраться с этим самостоятельно. Генри сосредоточенно объяснял Фишеру, как управлять лодкой при отливе или приливе, слышать, когда у лодки заканчивается топливо или мотор начинает барахлить. Эти двое, стоящие у штурвала, были моими путеводными звездами.

— У тебя все в порядке, Эм? — спросил однажды Фишер, когда мы привязывали лодку.

Между нами тоже что-то происходило. Когда мы были на воде, мы говорили больше жестами, чем словами, его рука на моей руке, его дыхание на моей щеке. Там, в морском воздухе, наши запахи сплетались друг с другом и вели свои собственные разговоры. Словно чем больше у нас было пространства, тем меньше оно нам было нужно. Я помнила, как звучал голос Колетт, когда она говорила о встрече с Генри — о любви, такой простой и легкой. Я думала, что никогда не узнаю ничего подобного. Однако это случилось.

Только в предпоследний день летних каникул Генри повел нас мимо входа в узкий и круто изогнутый канал, который быстро исчезал из виду.

— Это он, — проговорил он, пристально глядя на меня. — Это твой остров.

— А как ты туда попадаешь? — удивился Фишер, глядя на пенящуюся воду.

— Нужно точно рассчитать время, — ответил Генри, поворачиваясь к нему. — Можно пройти только в самый высокий спокойный прилив при полной луне и в лодке размером с нашу, не больше. — В его теплом голосе была слышна гордость за свои действия. — Есть один шанс в месяц, максимум два — летом, когда световой день длится дольше. Зимой почти невозможно.

Я подумала о своем отце, пытающемся проплыть сквозь этот хаос… Если он вообще добрался до канала… Чувствовалось, что Генри своими словами непреднамеренно нанес мне очень болезненный удар.

«Моя вина».

Я смотрела на этот вход и думала о лагуне внутри него, о пляже, который никто не пересекал годами. О ягодах, тяжело наливающихся на кустах. О хижине, ожидающей в конце тропы.

— Это похоже на крепость. — Фишер был заинтригован.

— Сейчас здесь кто-нибудь живет? — Мои слова прозвучали надтреснуто и странно.

— Нет, — ответил Генри. — Никто его не трогал.

«Бедняжка, — подумала я. — Остался здесь совсем один».

Я чувствовала его притяжение, будто кто-то схватил за руку: «Приди и найди меня».

— До полнолуния осталось всего несколько дней, — сказал Фишер. при этом внимательно и одновременно вопросительно посмотрел на меня.

— В другой раз, — улыбнулся Генри. — К тому времени ты уже вернешься в школу.

Даже после стольких лет перспектива школы все еще наполняла меня ужасом. Я посмотрела на свой остров, и мне захотелось оказаться там и спрятаться среди деревьев.

В этот раз мы возвращались на курорт позже обычного. Генри медленно обогнул группу островов, которые окружали мой, как будто понимал, что мне нужно время.

Однако по мере того, как день клонился к вечеру, Фишер все больше тревожился. Когда Генри передал ему штурвал, он направил лодку в сторону бухты с такой скоростью, что казалось, будто она летит по волнам.

Мы были почти у входа в бухту, когда я увидела приближающуюся рыбацкую лодку, ощутила тяжелый запах бензина на ветру. Фишер бросил на нее быстрый взгляд и заглушил двигатель, но мы уже были как на ладони. Мартин, сидевший за штурвалом, смотрел на сына с удивлением и гневом.

— Фишер, — спросила я, — он знал?..

Он покачал головой.

Мы первыми добрались до места швартовки. Фишер выскочил из лодки и направился вверх по склону, прежде чем я успела попрощаться. Генри смотрел ему вслед с беспокойством в глазах.

Причалила вторая лодка.

— Мартин, — сказал Генри, когда отец Фишера подошел к нам по причалу. Тот ничего не сказал, просто прошел мимо, но я почувствовала тянувшийся за ним запах, способный создавать ощущение горечи, как подгоревший кофе.

На следующий день Фишер не приехал на курорт.