Ресторанчик «Улитка» - Ито Огава

В уголках его рта пузырилась слюна. Я хотела наорать на Неокона, хотела гаркнуть: «Мой ресторан называется не „Устрица“, а „Улитка“!» И кто он такой, чтобы называть меня феминисткой-эгоисткой? Кулинария для меня была делом жизни. Уверена, любой первоклассный повар сказал бы о себе то же самое. В ответ на выпад Неокона я взвилась от гнева, и, будь у меня под рукой остро заточенный нож-дэба, не знаю, чем бы закончилось наше противостояние, ведь Неокон оскорбил не только меня, но и самого бога кулинарии. Выражая протест, я с силой дернула дверцу холодильника. Внутри из съедобного обнаружились лишь остатки пасты мисо с химическими приправами. У меня на кухне тоже было шаром покати, ведь «Улитка» по-прежнему находилась в зимней спячке и запасов я не делала. Однако сейчас на кону стояла моя репутация, и я не могла отступить. С невозмутимым лицом я направилась в свой ресторанчик, всей душой надеясь отыскать там продукты, из которых можно что-то сварганить на скорую руку. Обшарила все шкафчики, но ни в одном не нашла ничего подходящего. Даже в горшке с закваской не лежало ни ломтика овощей, а капустному кимчи, приготовленному на днях, еще предстояло долго настаиваться. Ехать по магазинам посреди ночи было незачем — они не работали круглосуточно, как городские супермаркеты.

С горьким вздохом я выдвинула ящик, в котором хранила письменные принадлежности. «Как бы ни было противно, придется извиниться перед Неоконом… Ой, что это?»

В дальнем углу ящика лежал коричневатый комок. Я вытащила его и поняла, что передо мной бонито — стружка сушеного тунца. Изначально она лежала в верхнем ящике, но, похоже, случайно завалилась в нижний.

Словно молния в моем сознании мелькнула спасительная мысль. В барной рисоварке осталось еще немного риса, а значит, можно быстро сделать отядзукэ[18]! Я тотчас измельчила бонито, вдобавок в одном из ящичков обнаружились сушеные водоросли. Высыпав вторую находку в миску к первой, я помчалась обратно в «Амур», поставила на огонь глубокую алюминиевую сковороду и принялась кипятить в ней воду. Опухшие глаза Неокона следили за каждым моим движением.

Долго молчать он не сумел и потому нарушил тишину тем же противным голосом, точно цедил мокроту сквозь зубы:

— Юная леди, я объездил мир и посетил почти все мало-мальски достойные рестораны. Однажды даже мотался в Танзанию только для того, чтобы отведать тушеного бегемота, а потому приготовься. Если на вкус твоя стряпня окажется дерьмовой, я тебе так и скажу. Главное, не реви, когда услышишь правду.

Я перепугалась до дрожи в ногах, однако велела себе собраться и сосредоточилась на отядзукэ. Байку про Танзанию я знала наизусть, потому что Неокон раз сто взахлеб расхваливал при мне мясо бегемота — «сочное, ничуть не хуже говядины, а жуется гораздо легче».

Готовить для ненавистного человека — сущее мучение, но я старалась очистить разум от посторонних мыслей, ведь неприязнь повара отражается на вкусе блюда, над которым он трудится.

Если стоишь у плиты, а на душе у тебя кошки скребут, угощение выйдет неаппетитным. Поэтому во время готовки повару важно думать о хорошем и держать эмоции в узде.

Этому меня тоже научила бабушка.

Я сделала еще один глубокий вдох и попыталась успокоиться.

В нужный момент я вытащила из сковороды водоросли, выждала несколько секунд и щедро высыпала в воду измельченную тунцовую стружку. Когда аромат тунца раскрылся, я выключила огонь и процедила бульон. Пока все шло как надо. Оставалось только посолить, и блюдо получится идеальным.

Тут меня словно парализовало: я поняла, что совершенно утратила вкусовые ощущения. Возможно, это объяснялось тем, что я слишком много съела и выпила. Обычно я сразу определяю, сколько соли необходимо добавить, но сейчас не узнавала себя. Сколько бы соли я ни сыпала, блюдо казалось мне недосоленным и пересоленным одновременно. Я как будто на ощупь пробиралась по горному лесу, окутанному плотным туманом.

Неокон сидел за барной стойкой и нетерпеливо болтал ногами. Догадываясь, что он вот-вот скажет мне еще что-нибудь оскорбительное, я решила довериться чутью и добавила последнюю крохотную щепотку соли, затем переложила рис из рисоварки в предварительно нагретую миску и залила его свежеприготовленным бульоном. На разделочной доске оставалось немного нарезанного зеленого лука, и я добавила его в миску. Взяла ее обеими руками и поставила перед Неоконом, принесла палочки для еды и многозначительно посмотрела на него, как бы говоря: «Приятного аппетита». Возможно, из-за выпитого я вела себя более раскованно, чем обычно, и это было даже хорошо, потому что, в отличие от «Улитки», в баре я не могла скрыться на кухне и наблюдать за едоком из-за шторы. Деваться было некуда, и я так и осталась стоять перед барной стойкой.

Неокон взял палочки и приступил к еде. Страшно нервничая, я закрыла глаза в ожидании вердикта и вдыхала насыщенный запах бульона. Неокон громко причмокивал в тишине. Но вот хлюпающие звуки смолкли, и я услышала стук, с каким обычно кладут палочки на стол, когда заканчивают трапезу.

Напряжение в груди было таким, что я забывала дышать. Боязливо открыв глаза, я увидела абсолютно пустую, словно вымытую горячей водой миску.

— Было очень вкусно. Спасибо.

Я украдкой посмотрела на Неокона. К моему удивлению, его глаза покраснели и слезились. Хотя Неокон был человеком, у которого с языка с легкостью срываются самые непотребные ругательства и самые идиотские шутки, он никогда не расточал комплименты впустую. Множество эмоций, которым я пока не могла дать названия, наполнили грудь. Не желая, чтобы Неокон увидел мои слезы, я убежала в туалет. Вытерла глаза краем фартука, кое-как собралась с духом, а когда вернулась в зал, Неокона уже не было. Помимо десятитысячной купюры, которую он оставил в качестве взноса за участие в вечеринке, из-под миски виднелась еще одна такая же купюра. Судя по расположению веером, Неокон не обсчитался, а оставил вторую банкноту намеренно.

Выбежав на крыльцо, пока он не уехал слишком далеко, я увидела лишь следы лошадиных копыт на снегу, который переливался голубоватыми искрами в лунном свете.

Я вернулась в бар. Мама громко закашляла во сне. Я осторожно накинула ей на плечи теплое пальто. Теперь мы остались только вдвоем. Уловив в воздухе слабый аромат маминых духов, который ненавидела с детства, я поймала себя на мысли, что теперь он претит мне уже не так сильно, как прежде. Я снова посмотрела на крепко спящую мать и насторожилась. Да, это вполне естественно, что после столь бурной вечеринки у мамы был усталый вид, однако мне показалось,