Безмятежность - Федор Шейд

– А ты сам что там забыл?

– Участвую в круглом столе.

– Круто, бро. Расскажешь потом, как прошло.

– Пойдем со мной, Фил. Ты обязан туда пойти, покажешь кому-нибудь свои песни. Покажешь, как ты играешь. Они охереют, и тебя там с руками оторвут.

– Не, бро. Кампари со льдом – вот что эти люди понимают. А в музыке они не понимают ничего. Уж лучше спокойно покурить дома. Нахер истеблишмент.

– Да при чем здесь истеблишмент? Это молодые независимые ребята.

Фил засмеялся. Он посмотрел на меня, как мне показалось, с жалостью, и сказал:

– Независимых ребят не бывает, бро.

Я решил зайти с другого угла.

– Тебе не надоело постоянно сидеть дома?

– А я иногда хожу на все эти тусовки. Мне бывает кайфово в них разочаровываться.

И Фил начал долго разглагольствовать о музыке. Я ничего не понимал из того, что он говорит. Стараясь перевести тему, я сказал:

– Эх, Фил, не шарю я в музыке.

Он на четвереньках подполз к старенькому ноутбуку, стоявшему на полу.

– Смотри, бро. Сейчас прошаришься. Вот что такое красота и настоящий хип-хоп.

– Ты разве любишь хип-хоп?

– Я люблю все, бро. Fuck music. Жанры одиозны. Их выдумали, чтобы ограничивать людей. А я просто качаю свое техно и дую свою дурь.

Он открыл какую-то программу, название которой я не знал, и включал треки – какой-то джаз, блюз и что-то еще. Из каждого Фил вырезал по куску – барабанный бой, протяжный свист, отдаленно напоминавший сирену, клавишное соло. С вырезанными отрезками Фил игрался – разделял и замедлял их. Отрывки, которые в оригинале были печальными, но легкими и относительно быстрыми, теперь звучали, будто Бетховен обкурился и захотел выразить всю свою тоску в одной партии.

Фил открыл таймлайн и расположил на нем получившиеся отрезки. Потратив минут десять на то, чтобы выровнять их так, как ему хотелось (я все это время сидел рядом и терпеливо наблюдал за ним), Фил спросил:

– Готов к срыву башки?

Сначала я услышал барабаны. Затем сирену – она появлялась параллельно с барабанами, и Фил зациклил ее так, чтобы она попадала в ритм трека. Секунд через двадцать добавлялась клавишная партия. Она идеально подходила биту и гармонировала с сиреной. Когда сирена стихла, остались только бит с пианино.

– Что видишь, бро? – спросил Фил.

Я закрыл глаза, немного подумал и сказал:

– Какую-то неумолимость жизни каждого из нас… Да, наверно так. Все из-за этого пианино на фоне, оно такое грустное. Однако благодаря ритм-секции я чувствую, что даже вместе с этой неумолимостью каждый из нас все равно будет жить, и так будет всегда. Как будто горе и радость теперь существуют вместе, вроде как инь-янь или типа того. Бит и пианино вступают друг с другом в диссонанс, из которого рождается красота. А когда появляется сирена, то… Нет, я даже не могу понять, для чего она здесь, только знаю, что она точно нужна.

Я открыл глаза.

Фил лежал на полу. На его лице застыла улыбка.

– А ты что видишь, Фил?

– Я вижу, как лягушки летают на самолете.

Он затянулся.

– Ты сам это написал? – спросил я.

– Не, пацанчик один из Нью-Йорка написал, кучу лет назад. Хотел бы я, чтобы это был мой трек, бро. Зато теперь ты знаешь, что такое красота.

Он достал из-под стола грязную доску в пятнах краски с кучей рычагов, проводов и примочек.

– Зацени, подрезал тут идею у одного типа из Кении.

Фил вытащил из кармана старый кнопочный телефон и врубил на нем какое-то монструозное регги. Он подключил телефон к доске при помощи провода, а затем выудил откуда-то столовую ложку и стал водить ей по проводам. От прикосновений ложки к доске шипящий и кряхтящий звук регги менялся – Фил добивался своего рода звуковых эффектов. Играло роль и то, что провод был неисправен: он постоянно отходил, и звук прерывался.

– У него не было денег на нормальный микшер, и он решил сделать его сам из мусора.

Фил взял пластиковый игрушечный микрофон, подсоединенный к доске, и шипел в него. От всех этих манипуляций регги, которое он включил на телефоне, менялось до неузнаваемости. Фил делал с ним все, что хотел. Он бил ладонями по доске, стучал ложкой и вертел пластиковую тарелку, которая заменяла ему диджейскую пластинку.

– Попробуй, бро! – сказал он.

– Спасибо, Фил. Как бы током не ударило.

Фил пожал плечами и еще минут десять игрался с доской. Наконец ему это надоело.

– Фил, послушай, – сказал я. – Бери доску и погнали со мной. Поиграешь на ней, там такое любят. Это необычно.

– Да остынь, бро. Мне и здесь хорошо.

– Дай людям услышать тебя. Сделай это для них.

Фил затянулся и закрыл глаза.

– Травка от всех этих глупых мыслей неплохо помогает, – сказал он после паузы. – А уж как спишь потом, кайф. Курни со мной?

– Спасибо, но я за алкоголь. Мне плохо от травы.

– Ты человек из прошлого, бро. Алкоголь скоро отомрет, вот увидишь. Даже твои богемные друзья все предпочитают траву.

– Они скорее предпочитают йогу.

– Разве йога лучше травы?

– Это новая трава, Фил.

– Кошмар, бро. Куда катится мир.

– Ты пробовал заниматься йогой?

– Не, бро, у меня спина не гнется, – он включил на компьютере новый трек. – Зацени. 160 BPM.

Заиграла быстрая музыка, энергичная и однообразная. Фил качал под нее головой. Потом он посмотрел на свои ладони.

– Еба, – сказал он, – У меня руки в картошку превратились.

Я ничего не ответил. Фил бормотал:

– Я картошка, я картошка, я картошка, я картошка.

Он засмеялся. Потом стал качать пальцем туда-сюда, ловя ритм.

– Я картошка, я картошка, я картошка, я картошка… Наваливаю жир в закрытый рот. Бегу по биту, как бегемот. Стреляю прицельно, редко, метко, дырка в жопе, рублевая монетка, – Фил не попадал в бит и придумывал слова на ходу. – Из башки растет кактус. Настрадался Нострадамус. Открой атлас. Поставь парус. Закрой ебальник. Расслабь анус…

– Слушай, я забежал ненадолго, меня девчонка ждет. Может, все-таки пойдешь с нами?

– Этот бит мой катафалк. Эта комната мой танк. Я пойду ограблю банк, каждый художник – это панк, йо!

Я думал, здесь Фил остановится, но он, повторив «Йо» около двадцати раз, продолжил:

Я картошка,

я картошка,

я картошка,

я картошка…

На плече

сидит

кошка.

За мной

едет

неотложка.

Я картошка,

я картошка…

Он набрал в грудь воздуха: