Безмятежность - Федор Шейд

утверждала Неро, – интерес современных авторов к хтоническому как раз-таки помогает сохранить структуру этого чувства. И в этом смысле русская хтонь – это своеобразная новая аутентичность, неизбежный релятивизм познавания. Радость познавания – вот непрерывный импульс, сообщаемый нам великой литературой…

В разговор вступила женщина с короткой стрижкой, одетая в черное. Это была преподавательница «Практик актуального письма» – писательских курсов, где учили находить новый язык для описания реальности.

– Коллеги, – говорила она. – Этот конструкт уходит, он всем надоел. Проза не великая, теперь она открытая, и эта революция в сознании не может не радовать. Засилье бородатых мужчин, учивших жизни, наконец стало прошлым. Настало время многоголосья, различных форм диалога, нового письма, новой телесности, новой чувственности. Акцент смещен с того, что всем надоело, на другие вопросы, другое прочтение, если позволите. Границы телесного тоже расширяются.

– Да-да, – согласилась Неро, – наравне с хтоническим.

– Я бы не стала смешивать телесное с хтоническим, – говорила женщина в черном. – Это в первую очередь история о новой осознанности и принятии себя. Пришло время наконец вспомнить, как устроены наши матки и вагины. Не стоит обходить стороной такие вещи, как запахи и жидкости тела…

– Опыт Дюшана всем давным-давно показал, что искусством может быть что угодно, – снова согласилась Неро, – Анализируя новые тексты и практики, конструируя новые высказывания, мы пытаемся понять, как они работают. Форма самоценна, текст самоценен, вот что важно.

– Ультимативная честность, – говорил издатель, машинально поглаживая бороду, – вот в чем мы сегодня нуждаемся как в воздухе. Живя в постисторическом миллениуме, мы не можем более сохранять границы силентиума. В этом смысле мне близка мощная природная линия, которая наблюдается, например, в сегодняшнем автофикшене.

– Конечно, – соглашалась Неро, – такая медитативная практика, выражающаяся, кстати, в захватывающе-прелестных текстах. Она прекрасна тем, что в ней можно сполна ощутить напряжение искания и освобождающий опыт письма.

– Коллеги, – сказала женщина в черном. – Давайте не забывать об опыте табуируемых практик, терапевтичный, строго говоря, именно из-за своей флюидности. Вот где голос глубинной честности, абсолютной даже интроспекции. Я жду того дня, когда изображение сексуального и флюидного, на странице или на экране, станет наконец естественным и не будет так шокировать неподготовленного зрителя, как и любое отхождение от общепринятой нормы, которая на поверку оказывается не более чем фантомным конструктом. Вот чем должна сегодня заниматься литература. Больше секса, друзья, вот чего нам так отчаянно не хватает…

Неро и издатель соглашались, кивая головами.

Ми шепнула мне на ухо:

– А ты почему ничего не говоришь?

– Они же не дали мне микрофона. И я понятия не имею, о чем говорить.

– Ну, например, о структуре чувства и русской хтони.

– Если честно, Ми, я не знаю, что это.

Ми засмеялась и шепнула:

– Они тоже.

Неро говорила со сцены:

– …Беспросветность хтонического, русского хтонического, ошибочно ассоциируемая у нас с некой экзистенциальной тоской, такой, знаете ли, миф об Эдипе с национальным колоритом, сверхъестественное на плодородной почве российской глубинки, может быть как миром вдохновенного дерзновения, где происходят почти что дионисийские гуляния и вакхические пляски, так и миром самой обыденной повседневности. Когда мы даем увлечь себя такому тексту, то попадаем вовсе не в омут беспросветности, а в пространство сопричастности, текст увлекает нас как ундина из мифов, это что-то потрясающе хорошее и нужное…

– Если говорить об инструментарии такого письма, – добавляла женщина в черном, – то он мало чем ограничен: это может быть самописьмо и полифония голосов, помогающая создавать ткань контекста без оглядки на конъюнктуру, набившую оскомину, или другие практики, меняющие привычный нам камертон.

– Надо сказать, – продолжала Неро, – что поэзия остается жанром, в котором возможны самые любопытные и прелестные эксперименты. Именно современная поэзия, должна заметить, справляется с отображением действительности порой даже лучше, чем автофикшен. С вашего позволения прочитаю очаровательно-целановское стихотворение молодой писательницы и поэтессы Майи Крыловой, многообещающей выпускницы нашей школы литературных экспериментов, которое оставило меня в восторге. Вот, послушайте, замечательное, мечтательно-весеннее…

– Друзья, – вставил Овчинников, – Майя не смогла присоединиться к нам лично, но она обещала подключиться по видеосвязи. Коллеги, выведите картинку, пожалуйста.

Стажерка Соня включила проектор, Овчинников подключил к нему свой телефон и поставил его так, чтобы фронтальная камера охватывала весь второй баббл. На экране за спинами спикеров появилось круглое лицо молодой девушки.

– К сожалению, могут быть неполадки с соединением, – сказал Овчинников в телефон. – Майя, нас слышно? Отлично. Друзья, задать Майе свои вопросы можно будет вместе с остальными спикерами…

Неро читала стихи Майи Крыловой с придыханием, делая остановки между строками и растягивая слова:

я знаю себя чувствую себя

я чувствую даже когда перестаю чувствовать

я чувствую свое тело

я чувствую свои глаза

я чувствую свои волосы

этого у меня не заберут

как и не заберут мои тексты

а даже если их заберут

я найду разыщу воскрешу их на экране в ленте

я найду их между волос и зубов

в прикосновениях чьей-то кожи

я найду верну их они мои

я знаю кто я даже когда я не знаю

когда смотрю на людей в автобусе

и в метро

и на улице

на их контуры очертания

мы такие какими мы стали

а может другие

все поменяется

или нет

Я наклонился к Ми и шепнул ей:

– Мне очень нужно в туалет.

– Мне тоже, – прошептала Ми.

Мы встали и направились к выходу из второго баббла, стараясь не тревожить зрителей и спикеров, но они, к счастью, не обращали на нас внимания. Когда мы покидали пределы стеклянного куба, гигантское лицо Майи Крыловой напряженно смотрело на нас, зависнув на экране из-за неполадок с интернетом.

В основном зале посетители все так же слонялись среди столов, рассматривая книги, и покупали алкоголь в баре. «Слезы» ушли, и теперь на сцене ставила свои электронные треки челкастая девчонка со светлыми волосами – о ней еще, кажется, постоянно пишет Pitchfork, это мне те полузнакомые музыкальные критики рассказывали. Мне ее музыка понравилась, было в ней что-то легкое, мечтательное и похожее на Фила.

– На самом деле я не хочу в туалет, – признался я.

– Я тоже, – сказала Ми.

– Пошли потанцуем?

– Мне музыка не нравится.

– Да, «Слезы» были лучше.

– Иди к черту, – засмеялась Ми.

Мы обошли весь завод. У книжных столов разговорились с продавцом книг. Он оказался стажером в том издательстве, директор которого выступал на паблик-токе. Продавец был грустный, и мы спросили, как обстоят дела с выручкой.

– Ужасно, – сказал