Безмятежность - Федор Шейд

Он хмыкнул, сосредоточенно посмотрел на часы и сказал:

– Мда… Так, ладно, я побежал, еще кучу всего нужно сделать. Приятно познакомиться.

Уходя, он поцеловал Ми в щеку.

– Откуда ты всех знаешь? – спросил я Ми, когда Овчинников ушел.

– Да ниоткуда, – сказала она. – Мы раньше встречались.

– Понятно.

Мы помолчали. Я вертел в руках книжку «Токсична ли маскулинность?»

– Ой, это же «Слезы»! – крикнула Ми.

– Ты их знаешь? – спросил я, оторвавшись от книжки.

Вместо ответа Ми схватила меня за руку и потащила мимо книжных столов к сцене. Солист «Слез», который уже успел снять шубу, теперь, выгибая спину, метался с микрофоном в руках и пел:

– Я напьюсь так, что откажет печень, я опять напьюсь и буду ждать твоих сообщений, эти сотни женщин тебя не заменят, мне некому рассказать о своем одиночестве.

Он немного охрип. Ми прыгала и вертела головой, так что ее длинные волосы задевали всех вокруг. Она широко улыбалась. Мне почему-то казалось, что ей не слишком весело, просто она хочет быть веселой.

У меня не получалось танцевать под песни «Слез». Я наклонился и сказал Ми на ухо:

– Пошли выпьем?

Она кивнула, и мы пошли к бару. Мы протиснулись к барной стойке и взяли листочек с меню. Я про себя отметил, что здесь все очень дорогое. У меня не хватало даже на одно пиво, я почти все потратил на подарок Филу. Ми, наверно, увидела мое замешательство, потому что она сказала:

– Давай одно на двоих.

Мы скинулись и пили одно пиво по очереди. Люди вокруг заказывали коктейли. Меня кто-то хлопнул по плечу. Это оказалась одна моя подруга, с которой я давно не виделся. Впервые за вечер мы встретили кого-то, кто был знаком мне, но не знал Ми. У нас троих завязался неловкий диалог. Подруга сказала:

– У твоей девушки очень красивые волосы.

– Она не моя девушка, мы просто делим комнату, – ответил я, а Ми меня горячо поддержала. Подруга понимающе улыбнулась и ушла к сцене, где ее ждали друзья.

Когда мы с Ми пришли во второй баббл, мест почти не осталось. Конференция называлась «Структура чувства и русская хтонь: выход за дискурсивные рамки». Зал был полон людей с внимательными глазами: женщин средних лет, молодых девушек, воспроизводивших стиль Евы Грин из фильма «Мечтатели», каких-то студентов филфака, журналистов и редакторов, которых я знал через несколько рукопожатий. Многие сидели, закинув ногу на ногу, и покачивали головами. Некоторые записывали происходящее на телефоны.

Нас с Ми перехватила стажерка Овчинникова. Ужасно волнуясь, она призналась, что организаторы ошиблись с числом кресел, так что мне придется сесть в зрительном зале.

– Простите, пожалуйста, – повторяла она.

Мы заверили ее, что ничего страшного, мы без проблем посидим вместе со зрителями. Нас с Ми усадили в какой-то уголок недалеко от выхода. Стул был только один, и Ми пришлось сесть мне на колени. Стажерка убежала обратно к Овчинникову. Он спрашивал ее, стараясь, чтобы никто не слышал:

– Где коробка, Соня… Где, блядь, эта ебаная коробка…

Она что-то взволнованно отвечала ему. Овчинников уронил лицо в ладони, но сразу же выпрямился и сказал:

– Ладно, нет времени, пора начинать. Мы в графике…

Он включил микрофон, вышел на сцену и сказал:

– Друзья! Коллеги! Мы благодарим всех, кто решил принять участие в нашем паблик-токе. Не судите строго, это своего рода эксперимент. Не круглый стол и не конференция, а что-то между – такой, знаете ли, кросс-жанр… В конце каждый сможет задать спикерам интересующие его вопросы. После всех ждет небольшой сюрприз.

Он представил всех спикеров по очереди. Мое имя называть не стал. Я, в принципе, был не против.

– А теперь, – кашлянув, сказал Овчинников, – я с огромной радостью передаю слово публицистке, эссеистке, писательнице, поэтессе, филологу и литературному критику, без которой этого мероприятия, возможно, просто бы не случилось, – Лизе Неро!

Зрители захлопали. Микрофон взяла красивая миниатюрная женщина, просто, но со вкусом одетая. Пока Овчинников перечислял ее достижения, она улыбалась и закатывала глаза, демонстрируя смущение. Я не слишком разбирался в литературной критике, публицистике и эссеистике, но имя Лизы Неро пару раз слышал. Кажется, она была уважаемой фигурой в литературной индустрии.

Со сцены Неро говорила тихим бархатистым голосом. Это выгодно подчеркивало ее утонченный образ.

– Низведение этого темпорального режима, – говорила Неро в микрофон, – как вы уже могли догадаться, возможно благодаря поистине чарующему и манящему сочетанию сущностей и образов, которые помогают нам найти новые способы самовыражения. Этот новый, прелестнейше-разнообразный духовный мир может – и должен быть – использован для освобождающего опыта письма. Голос глубинной честности, абсолютной, обезоруживающей аутентичности.

Говоря, Неро будто бы задумывалась над своей мыслью и, закончив фразу, на несколько секунд замолкала с микрофоном в руке. В эти моменты ее лицо принимало отрешенное и возвышенное выражение. Слушатели сосредоточенно смотрели на нее и ловили каждое слово.

Неро перебил второй спикер, мрачный лысый человек с бородой. Это был какой-то издатель, ему принадлежало модное издательство для интеллектуалов.

– Сегодня, – говорил он, – мы и правда сталкиваемся с кризисом институций, где дистинкция между искусством и коммерцией начинает размываться. Но в то же время мы видим и гибридные жанры, которые позволяют нам выйти за рамки традиционных форм. Дистинкции между правдой и постправдой тоже больше не существует…

– Тем не менее, – продолжала Неро, – существует корпус текстов, в которых монтаж сознания превращается в гипнотизирующий узор, позволяющий значительно расширять границы выражения. И задача автора сегодня, во-первых – избегать литературоцентризма, а во-вторых – создавать многогранные тексты, не скованные рамками дискурса, а следовательно экспериментировать с новыми практиками. Любое произведение ныне становится такой, знаете ли, хаотической флуктуацией…

– Как же мы, авторы и издатели, а самое главное читатели, должны существовать, когда постоянно меняются стандарты и требования, появляются все новые флуктуации? – спрашивал издатель. – Нам нужен манифест, который бы помог нам ориентироваться в постлитературном мире, где расколотая идентичность и кросс-жанры давно стали нормой. В этом смысле переход от постмодерна к метамодерну, который постепенно происходит…

– Ох, – закатила глаза Неро. – Но ведь метамодерн, о котором вы говорите – это всего лишь ошибочно воспринятый постпостмодерн, который на самом деле никуда не уходил, а пора бы. Структура чувства, неразрывность опыта – вот что по-настоящему волнует сегодня.

– Не спорю, – спорил издатель. – Однако метамодерн – это не отказ от чувства, это выход за рамки дискурса, не отрицающий отдельных особенностей реновализма и гипермодернизма, и в то же время работающий с новой историчностью, позволяющий не растерять чувственность, о которой вы говорите.

– Как мне кажется, –